Монстр
(Дело Йозефа Фритцля) - Холл Аллан - Страница 33

Полиция размышляла над своим следующим ходом. А Фритцль — над своим.

В следующий раз он спустился в темницу во вторник, но это был уже не тот властный патриарх, требовавший повиновения, уважения или секса. Повадка у него была воровская и усталая; накануне ночью он явно плохо спал.

«Я видела передачу, — сказала Элизабет, не дав отцу и рта раскрыть. — Мы все видели. Я должна пойти к ней, папа. Ты слышал, что они сказали, — я должна пойти к ней».

Фритцль уселся за столик. Штефан и Феликс внимательно следили за ним. Он потер лицо, руки. «Не знаю, не знаю… доктора говорят, что делают все, что могут, ты должна это знать».

На сей раз — с гнилыми зубами, поседевшая, растратившая весь свой юный цвет в месте, где могла пышно процветать лишь плесень, — Элизабет решительно стояла перед своим тюремщиком. Долгие годы она шла на сделки с самой собою, с ним, чтобы сделать свое существование терпимым. Она почувствовала себя бессильной, когда услышала о положении дочери по телевизору; теперь она чувствовала энергетический сдвиг в этой самой неравной из ситуаций, изменение динамического баланса в отношениях повелителя и любовницы. Наполовину созревшая причуда Фритцля — выпустить всех — снова посетила его.

Элизабет понимала, что должна выбраться из подземелья. Фритцль в глубине души тоже это знал. И все же он продолжал тянуть время, увиливать. Прежде чем встать, он согласился, что Элизабет должна навестить Керстин в больнице, но на определенных условиях. И конечно же, не сегодня.

Элизабет не знала, что полиция организовала полномасштабную охоту за ней. Если до сих пор она числилась в списках пропавших без вести, то теперь переместилась в разряд уголовных преступников. Если Керстин умрет, что казалось крайне вероятным в первые дни лечения, Элизабет ожидало обвинение в крайнем злоупотреблении и пренебрежении ребенком. Полиция была больше заинтересована в том, чтобы схватить уголовную преступницу, чем беглую девицу. «Это верно, — признает герр Польцер, — что Элизабет изначально преследовалась за пренебрежение ребенком».

Фритцль тоже тревожился, что даже на такой поздней стадии судебно-медицинская экспертиза может отследить слюну на марках конвертов и вменить ему в вину то, что он является фактическим отправителем писем. Он должен был в очередной раз сбить полицейских с толку.

Несмотря на стремительно уменьшавшиеся возможности, Фритцль решил позволить Элизабет и другим подвальным детям на выходных навестить Керстин. Жена по-прежнему была в Италии со второй половиной его инцестуальных отпрысков, но он позвонил ей и сказал, что Элизабет неожиданно вернулась домой. «Чудо- то какое!» — соврал он. Розмари и «верхние» дети стали поспешно готовиться к возвращению.

Теперь нужно было заставить Элизабет разучить роль, которую он для нее приготовил.

В пятницу, 25 апреля, Фритцль с помощью своего надежного пульта дистанционного управления, который он держал в ящике последней мастерской перед входом в подземелье, отпер дверь и вывел Элизабет на свет божий. Штефан и Феликс вышли за ней в тот мир, какой старший мальчик видел едва мельком, а его младший брат — никогда. Дверь откатилась, щелкнули замки на других семи, и скоро, перебарывая жизнь, проведенную в тесном пространстве камеры, тайная семья Фритцля поднялась наверх, в реальность, про которую детям твердили, что она — вымысел.

«В пятницу, когда он выпустил их, — говорит Польцер, — мы получили приказ суда, требующий, чтобы Фритцль подчинился и сдал тест на ДНК. Он сдал его днем, но мы узнали результат только на следующей неделе».

В одной из комнат своей квартиры, в окружении рисунков детей, которых Элизабет родила своему отцу, и своих братьев и сестер, с которыми она утратила связь в предыдущей жизни, двадцать четыре года назад, Фритцль задиктовал слова, которые предстояло произнести Элизабет и ее пещерным детям. По прибытии в больницу Элизабет должна была сказать, что вернулась домой из секты, чтобы помочь дочери; что она не знала, где жила Керстин, и была потрясена ее состоянием. Она привела дочь к дому родителей, потому что не знала, к кому еще обратиться. Она не может отвечать за ее состояние, так как Керстин — уже взрослая девушка, с которой она утратила связь несколько лет назад. Она ничего не может рассказать о подземелье или о местонахождении других детей, упомянутых в письме, которое Фритцль заставил ее написать в январе.

Что могла сделать Розмари, увидев перед собой свою дочь и ее детей, здоровье которых было подорвано? Что промелькнуло в ее голове, когда ей сказали, что она должна подождать снаружи, пока Элизабет с детьми и Фритцлем находятся в больнице?

«Честно говоря, не имею ни малейшего представления, что подумала Розмари, внезапно столкнувшись с дочерью и с внуками, о которых она и не подозревала, — говорит Польцер. — Могу лишь предположить, что Фритцль грозил всем чем только можно Элизабет и детям, если они обмолвятся хоть словом, откуда они взялись. Престранная должна была выйти встреча…»

26 апреля, в субботу вечером, Фритцль сказал Элизабет, чтобы она надела пальто. Вот тут- то он и совершил свою величайшую ошибку — позвонил в больницу, прежде чем выехать. «Элизабет вернулась. Я везу ее в больницу, и она хочет видеть дочь. Мы не хотим никаких неприятностей — не звоните в полицию».

Фритцль переиграл самого себя — врачи все-таки позвонили.

Землетрясение началось.

«В тот вечер нам звонили дважды, — говорит герр Польцер. — В первом звонке сообщалось, что мать девушки находится уже по дороге в больницу. Затем позвонили второй раз сказать, что она приехала. Полицейские выехали моментально».

Фритцль провел Элизабет в отделение интенсивной терапии, где его ожидал доктор Рейтер. Вполне естественно, доктор был ошеломлен при виде ее седых волос и такой же бледной кожи, как и у Керстин. Она очень исхудала, и слова давались ей с очевидным трудом, если не сказать — с болью: результат многолетнего разрушения зубов.

Доктора Рейтера встревожило то, что, когда он задавал Элизабет вопросы, отец постоянно стремился ответить за обоих. Доктор Рейтер спросил, где жила Керстин, и Элизабет сказала, что не знает. Доктору стало ясно, что его пытаются одурачить. Рейтер спросил, как часто Керстин подвергалась медицинскому обследованию за все эти годы, и Элизабет была вынуждена признать, что ее дочь даже близко не подходила к больнице. Это не увязывалось с заботливой запиской.

«Она поправится, доктор?» — спросила Элизабет.

Доктор Рейтер ничего не мог сказать о перспективах излечения девушка. Фритцль и Элизабет сели в машину. Не успели они отъехать нескольких метров, как путь им преградили двое мужчин в темных костюмах, показав удостоверения полицейских детективов.

«Мы хотели бы задать вам пару вопросов в участке», — сказал один.

«Не было никакой борьбы, никаких попыток к сопротивлению, — вспоминает герр Польцер. — В противном случае оба были бы задержаны».

А Фритцль думал, что все прошло так удачно!

В полицейском участке Амштеттена Элизабет отвели в одну комнату, ее отца — в другую.

«Где вы были все это время, фрау Фритцль?» — задали первый вопрос детективы.

Элизабет дрожала от страха; ее дети находились в доме Фритцля, а ее истязатель по-прежнему обладал огромным влиянием на нее. Часы на стене в комнате для допросов показывали уже почти десять вечера, а ведь раньше она никогда, с самого рождения, не расставалась со Штефаном и Феликсом.

Герр Польцер так описывает напряжение, царившее в комнате для допросов: «Ей сказали, что если она сама не будет говорить по существу, то ей предъявят обвинение в том, что она бросила ребенка, а из этого последуют самые серьезные наказания».

Момент Элизабет настал. Она отведала свободы, и ей понравился ее вкус. Она сама уже давно считала себя мертвой, свыклась с мыслью, что ей никогда не покинуть страшные катакомбы. Теперь ей предоставился единственный шанс.

Она подняла взгляд, откинула седую прядь со своего морщинистого, изможденного лица и сказала: «Мне нужно многое рассказать вам, но, пожалуйста, прежде пообещайте, что оградите меня от моего отца!»