Дом последней надежды (СИ) - Демина Карина - Страница 84

Надеюсь, что нет.

Во-первых, это будет убийством, чего я не одобряю категорически, а во-вторых, несказанно осложнит и без того непростое мое положение. Кто знает, как местная мафия отреагирует на смерть наблюдателя? Нет…

— Еще спрашивали, зачем сюда тьеринги ходят.

Она выглаживала волосы, и я закрыла глаза… не полезут… наобум точно не полезут… знать бы еще, что им Шину рассказала… вряд ли правду, вернее, у нее имелся собственный взгляд на местную действительность, и я в нее не вписывалась, и…

— Я сказала, что госпожа скоро станет женой главного тьеринга, он уже подарил ей брачный браслет…

— Что?

Щетка замерла, а личико оннасю скривилось.

— Госпожа не знала?

Не знала… могла бы догадаться… и тот обряд, помнится, в котором я пила чью-то кровь, а потом не удосужилась спросить, чью именно…

…что ж, будет повод навестить благоверного.

Урлак смутился.

Не думала, что такое возможно. И этот растерянный взгляд поверх моего плеча. Я обернулась, чтобы увидеть, как Бьорн пожимает плечами. Мол, ничего страшного… женщина волнуется?

Поволнуется и успокоится.

— Я не сержусь, — на всякий случай уточнила я, опираясь на руку Урлака. Мне ее не предлагали, но иногда и инициативу проявить можно.

Можно, я говорю.

Беспомощность не так уж хороша, как ее расписывают, и плевать, что здесь другие обычаи.

— Хорошо, — кажется, он выдохнул с облегчением.

— Я просто не люблю, когда меня используют.

— Я не…

— Ты мог бы объяснить.

— Ты слишком меня боялась, женщина…

…не я.

Но…

Не важно, что сделано, то сделано.

— Не тебя, — рынок жил своей жизнью. Мы прошли мимо тележки, с которой свисали серебристые рыбьи хвосты. Минули лоток со вскрытыми ракушками, которые старуха поливала темной жижей. Глаза ее были затянуты серебристой пеленой, но руки двигались четко.

Когда мы поравнялись, старуха изобразила улыбку.

…а сквозь маску проглянуло другое лицо с вытянутым носом и безгубым ртом, полным мелких острых зубов. Они способны разгрызть не только плотную раковину, но и кости неплохо дробят. Я моргнула, но видение не исчезло, напротив, сама фигура преобразилась. Вот уже не грязное кимоно на старухе, но складки кожи, прикрывающие тощее ее тело. Руки длинны, на пальцах когти желтые и широкие, такими хорошо раскапывать могилы…

…живых она не трогает. Разве что где младенчика ненужного выкинут…

…или пьянчужка приснет в неправильном месте…

…или…

— Уходи, — просвистело создание, пригибаясь. И я отступила.

Я…

…они давно живут здесь. И тот мальчик с темной кожей, который притворяется водовозом. Некогда он прибыл из страны Хинай, но заблудился, и отныне ищет дорогу, спрашивая о ней у путников, а после сам берется вести и заводит…

…или вот та юдзё, которая, презрев все указы, прогуливается по рынку в поисках клиента. Ее пояс приспущен, а в руках на длинном стебле покачивается тряпичная хризантема. Не стоит обращать внимание, что кожа юдзё нет-нет да побледнеет, покроется мелкой чешуей, а движения обретут змеиную гибкость и…

…она тянет мужскую силу, розовея и молодея…

…тот старик-нищий, что замер на перекрестье улиц с протянутой рукой. Вложи монетку, и он поделится удачей, но уж больно грязен и неопрятен старик, а потому многие обходят его стороной, иные и бранятся, и те находятся, которые камень швыряют, а после удивляются, откуда взялись тридцать три несчастья в их судьбе.

Я дала ему золотой.

Почему бы и нет? Мне нужна удача… мне надо много удачи, иначе ничего не выйдет…

— Все у тебя получится, та, которая видит сокрытое, — склеенные многолетним молчанием губы старика разомкнулись, и монетка исчезла во рту. В лицо вдруг пахнуло горячим ветром, и мы оказались на другой стороне рыночной площади.

Узкая улочка.

И горбатый мостик, через который не всякая нечисть способна перебраться. И топчется, вздыхает тяжело криворотый носильщик, то и дело тюк свой огромный поправляя. И мне лучше не приглядываться к тому, что спрятано в нем.

Целее буду.

За мостиком — дорога, широкая и выложенная круглым камнем, а значит, пересекли мы черту, которая отделяет белый город от иного.

…парк открыт.

Здесь ныне тихо.

День холодный, да и… кому гулять? Солнце поднялось высоко, повисло начищенною бляхой. Небо синее, ясное, отражается в ледяных зеркалах. А те трещат под ногами и…

— Не замерзнешь? — Урлак нарушает молчание.

— Нет.

Холода я и вправду почти не ощущаю. Зато…

…Иоко никогда не приходила сюда зимой. Да и весной наведывалась нечасто. Ни к чему девице хорошего рода показывать себя перед всякими там… а вот отец, когда был жив, любил приезжать сюда. И не один. Матушка надевала самое лучшее свое платье, всякий раз иное. Она выбривала лоб, чтобы после, набелив лицо, собственноручно нарисовать два черных уголька бровей.

Иоко давали бумажный зонт.

И доверяли крохотную корзинку, в которой… проклятье, она забыла, что же в этой корзинке лежало… главное, что-то очень нужное… и была весна.

Зеленая трава.

Свежесть воды. И бледно-розовые цветы вишни, чей запах дурманил. Их было так много, что воздух и тот окрашивался розовым цветом. Порой поднимался ветер, он кружил лепестки, собирал их горстью, складывая узорами, будто приглашая поиграть…

Иоко смеялась.

И ловила лепестки. И отец тоже смеялся, а мама хмурилась, но тогда и ее недовольство виделось частью удивительной игры.

Я сглотнула.

И прижалась к плечу Урлака.

…та, чужая память, не должна причинять боли, но я все равно ощущаю ее остро. А ведь был и другой парк, с качелями, с каруселью и лошадками, которые бегали по кругу. Лодочки с полетом до небес и редкий отдых, потому что нет для ребенка хуже праздного времяпровождения. Лучше делом заняться.

Очередным.

— Значит, я теперь твоя жена? — вопрос все-таки требовалось прояснить. А что ветер и… сливы дремлют. Темные стволы, легкая серебристая взвесь инея на ветвях… они переживут эту зиму.

А я?

— Не совсем, — Урлак коснулся моей шеи и проворчал. — Холодная… о чем ты вообще думаешь, женщина?

— О том, что с тобой делать.

Он фыркнул.

И рассмеялся.

А я улыбнулась. Смех у него… хороший смех, открытый… и мне тоже хочется смеяться, правда, и плакать тоже. Слезы — то наследие, от которого, похоже, мне не избавиться.

— Мы будем жить долго и счастливо, — сказал Урлак, а у меня не возникло желания спорить. — И ты родишь мне детей.

— А если нет?

Счастье, оно на самом деле иллюзия. Вот есть, а стоит присмотреться… в нем правды не больше, чем в личинах, которые примеряют чудовища. Поэтому, Иоко, не стоит обманываться…

— Значит, не родишь, — спокойно ответил Урлак. — Захочешь, подберем кого…

…а здесь это просто.

Здесь нет социальных работников и комиссий, которые бы постановили, что одинокая женщина после сорока с воспитанием сироты не справится…

— Не захочешь…

Он пожал плечами. И просто обнял. Уткнулся носом в шею, опалил дыханием и проворчал:

— Я же говорю, что ты слишком много думаешь… проще быть надо.

— Я стараюсь.

— Плохо стараешься…

Я легонько толкнула его в бок, но Урлак этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Хочешь, я тебе голову врага принесу? — поинтересовался он, сжимая меня еще крепче. Вот же… медведь… хотя нет, медвежьего в нем ничего нет, это другой хищник, гибкий и опасный.

И… рядом с ним будет спокойно.

Он и вправду принесет мне голову, если скажу. А я… скажу? Это ведь так просто… та женщина, родившая Иоко, не достойна зваться матерью.

Она хочет убить нас.

И убьет, если дать возможность. Она… возможно, убила нашего отца… и подозреваю, что не только его, уж больно дурной запах от нее исходил, но… я молчу.

Долго.

Мы просто смотрим, как падает снег. Там, в хрустальных чертогах, наверное, свои сливы цветут, и снег — их лепестки, которые не способны существовать в мире людском, где слишком много грязи. Красота мимолетна, и надо ловить мгновенье.