Вельяминовы - Дорога на восток. Книга 2 (СИ) - Шульман Нелли - Страница 243

— Этот сарай пусть рухнет — пробормотал Федор и насторожился — со стороны Москвы-реки раздался глухой взрыв.

— Водовзводная башня, — понял он. «Правильно, я же сказал Мишелю, пусть лучше южная стена пострадает, чем восточная — все дальше от церкви Троицкой».

Федор перекрестился. Прошептав: «Господи, прости» — он чиркнул кресалом. Веревка занялась быстро. Федор, ковыляя обратно к Грановитой палате, еще успел броситься на булыжники, прикрывая голову руками. На него посыпалась труха, каменная пыль. Федор, закашлявшись, смешливо подумал: «Представить себе не мог, что этими руками буду Кремль подрывать».

Он подождал еще немного, и, с опаской, открыл один глаз. Колокольня поднималась в утреннее, развидневшееся, голубое небо, вокруг громоздились остатки обветшалых пристроек. Федор нашарил рядом свой костыль. Он услышал взрыв со стороны кремлевского арсенала и еще несколько — тоже от южной стены. Пламя немного полизало стены Грановитой палаты, а потом все успокоилось. Он, превозмогая боль в ноге, пошел обратно к Троицкому мосту.

На углу Крестовоздвиженского переулка никого не было. Федор, зайдя в ворота монастыря, сразу заметил сына. Тот сидел на каком-то бревне, устало, смотря вдаль. Мишель, завидев отца, поднялся: «Его величество будет доволен. Четыре башни и очень, много битого камня».

— Шуму много, а толка мало, — подытожил Федор. Мишель махнул рукой на запад: «Инженеры, папа, были счастливы отсюда убраться. Они уже с обозами маршала Мортье. Мы с тобой вдвоем в Москве остались, кажется. Француз и русский, — юноша вздохнул: «Маму…, маму поцелуй, пожалуйста. И Петю, как встретитесь вы. Держи, — Мишель отстегнул саблю.

— Подожди, — Федор привлек его к себе. Они постояли так, посреди пустого двора, обнимая друг друга. Федор поцеловал сына в лоб и перекрестил его: «Уходите отсюда, милый мой. Ты попробуй, как-нибудь, ему объяснить…»

— Он человек упрямый, папа, такой же, как ты, — Мишель привалился головой к его плечу и вспомнил холодный блеск во взгляде императора.

— Упрямый, — повторил Мишель, и вдруг, жалобно попросил: «Папочка, пожалуйста, не надо тебе больше воевать…, У тебя ранение, тяжелое…, Езжай домой, к маме».

— У меня ведь не будет другого отца, — понял Мишель. «Он меня вырастил, а кто я ему? Никто, и маме тоже никто. Приемный ребенок, Господи, как мне их благодарить, как?»

Он почувствовал, как большая рука отца стирает слезы с его щеки — словно в детстве. «Не надо, сыночек, — шепнул Федор, — не надо, милый мой. Была бы жива твоя мама — она бы тобой гордилась, я уверен. Ты на нее похож. Мы с тобой еще увидимся, обязательно, все вместе».

Мишель вздохнул: «Спасибо тебе, папа. Мне пора, в Троицкое. Скоро ваши войска здесь будут, — он обвел рукой пустынную Воздвиженку.

Федор вышел на улицу и долго махал рукой одинокому всаднику на гнедой лошади, что ехал на запад по разоренному, сожженному Арбату. Он положил руку на эфес сабли. Опираясь на костыль, Федор добрел до особняка, где раньше размещался госпиталь. У него в сарае была припрятана фляга с водкой и немного сухарей — их принес Иосиф.

Он поел. Вытянувшись на топчане, накрывшись своим кафтаном, Федор пробормотал: «Господи, мальчиков убереги и дай нам с Тео внуков увидеть, пожалуйста». Перед тем, как заснуть, — измученным, тяжелым, утомленным сном, — Федор осторожно положил рядом саблю и пистолет. Он еще успел зевнуть, Провалившись в забытье, он увидел жаркое, летнее небо, зеленую траву и деревянный помост виселицы. Петель было шесть. Федор, сквозь сон, заметил шпиль собора: «Ерунда, в Петропавловской крепости отродясь никого не вешали».

Он спал, уткнув рыжую, с проседью, голову в подушку, — спал весь вечер и ночь, пока на улице не послышались какие-то голоса, пока над Москвой не стало подниматься рассветное, яркое солнце. В сарае раздался шорох. Федор, пошевелившись, увидел у себя перед глазами пистолет, что был приставлен к его виску.

Мужик, что возвышался над ним, протянул руку к сабле. Федор, одним легким, неуловимым движением, схватив ее, перекатившись по топчану, ударил мужика клинком по руке. Тот выронил пистолет, и, зажимая рану, выматерился. Федор поднял оружие. Вытолкав мужика во двор, он выстрелил в воздух.

По Воздвиженке текла возбужденная толпа. Федор, проводив глазами мужика, — по виду крестьянина, — вышел на улицу. Люди тащили тюки с вещами, пахло водкой. Федор, услышав крик: «Солдаты! Солдаты!», — прищурился. Это были кавалеристы, разъезд из десятка гусаров. Федор внезапно усмехнулся и пошел им навстречу. Офицер во главе разъезда, высокий, светловолосый, голубоглазый, спешившись, изумленно постоял, разглядывая Федора. Наконец, он осторожно спросил: «Ваше превосходительство…»

— Здравствуйте, Александр Христофорович, — выдохнул Федор и почувствовал, как он устал.

Бенкендорф обернулся: «Коня его превосходительству генералу Воронцову-Вельяминову!»

Вечером, отоспавшись и помывшись, сидя с Бенкендорфом за ужином — они расположились в том же самом особняке, где стоял французский госпиталь, Федор только отмахнулся: «Что вы мне о Кремле говорите, Александр Христофорович, любой на моем месте то же самое бы сделал. Планы минирования мне в руки по случайности попали».

— Все равно, — Бенкендорф налил ему водки, — все равно, Федор Петрович, Михаил Илларионович напишет его величеству императору. Вы, получается, Кремль спасли».

— Не только я, — подумал Федор, а вслух спросил: «А что Петр мой? Там же, где и был, в пехоте? Я знаю, он из плена сбежал после Бородина, меня-то ранили, не смог я, — Федор указал на свой костыль.

Бенкендорф помолчал: «Ваш сын, Федор Петрович, без вести пропал. После Бородина о нем никто ничего не слышал. Мне, — он помялся, — очень жаль».

Федор ощутил слезы у себя на глазах и яростно велел себе: «Не смей! Петька жив, и ты его найдешь. Всю страну перевернешь, а найдешь».

— Но вашей супруге пока что ничего не сообщали, — торопливо добавил Бенкендорф, — она думает, что вы оба воюете.

В комнате было тихо. Федор, потянувшись за водкой, мрачно сказал: «Так оно и есть».

Гродненская губерния

Высокая, черноволосая девочка в расшитой юбке и маленькой, дубленой свитке остановилась под уходящей в небо, вековой сосной и подняла глаза. Небо было чистым, ярко-синим, пахло мхом и палыми листьями. Она приложила к белой щеке букет, что держала в руках — яркие, золотые, алые, рыжие листья. Девочка обрадовалась: «Папе понравится».

Хана всегда чувствовала, что к ним едет отец. Еще давно, она спросила у матери — почему так. Та только улыбнулась алыми губами: «Господь нас любит, милая, и заботится о нас. Ему хочется, чтобы ты была счастливой». Хана любила отца. С ним было весело, он рассказывал ей о дальних странах, о войнах и сражениях и пел смешные колыбельные. Они вместе удили рыбу, гуляли по лесу, играли в красивые, искусно вырезанные шахматы, что отец привез из Белостока, или в карты. Она знала, что отец никогда не сможет жить с ними — мать объяснила это ей еще давно, Хана, когда стала постарше, увидела бесконечный, серый морской простор, кричащих чаек и мокрые от прибоя камни на берегу.

— Но ведь мы можем поехать туда с ним, мама, — робко сказала девочка.

— Не можем, милая, — мать вздохнула. «У него своя дорога, у нас — своя. Однако, — она замялась, и Хана спросила: «Что?»

— Все предопределено, но свобода дана, — только и сказала мать и вытащила тетради. Пора было заниматься. Хана тогда подперла изящную голову рукой и, окунула перышко в чернильницу: «Все равно, мама, то, что должно случиться, случится не скоро. Я вижу».

— А я вижу, — мать поцеловала ее в затылок, — что можно приблизить предначертанное. А впрочем, — она села напротив дочери и раскрыла Тору, — посмотрим.

На стройной шее матери блестел золотой медальон. Хана знала, что никому, никогда нельзя отдавать его часть.

— Никому и никогда, — повторяла мать. Еще летом Хана, проснувшись, прибежала на лавку, где спала мать и расплакалась: «Дедушка…, бабушка Лея…»