Вельяминовы - Дорога на восток. Книга 2 (СИ) - Шульман Нелли - Страница 227

Мораг отвела брата в сторону. Он, увидев, как блестят ее темные глаза, тихо сказал: «Все будет хорошо. Я забираю маленького и ухожу в горы, далеко, на запад. Миссис Кроу права — это больше не моя война. Не плачь, — он провел ладонью по ее влажной щеке, — не плачь, Мораг, я всегда буду с ним».

Бот уходил на юг. Мирьям, помахав рукой двум взрослым и ребенку, что стояли на берегу, обернулась к дочери. Та не отрывала взгляда от каштановой головы ребенка. «Спасибо, мама, — шепнула ей Мораг. «Теперь я спокойна». Мирьям только поцеловала дочь и вздохнула: «Ветер хороший. К утру будем дома, там мальчишки по тебе уже и соскучились».

Мораг нашла крепкую руку матери и держала ее — до тех пор, пока сосны и белый песок превратились в одну полоску, до тех пор, пока и она не исчезла на горизонте.

Когда бота уже не было видно, Менева усадил сына на невысокую, крепкую лошадку и поклонился Марте: «Спасибо вам еще раз, миссис Кроу».

Малыш обернулся: «Приезжайте к нам на запад, там красиво! Там горячие озера, водопады…». Луто побежал вслед за всадниками. Марта, подняв руку, перекрестила их. Она подождала, пока отец и сын не скроются из виду. Подхватив свой саквояж, женщина пошла на восток, по тропинке, что вилась вдоль берега озера — огромного, затихающего, залитого сиянием заката.

Иерусалим

Рыженькая девочка лет десяти, в светлом, скромном холщовом платьице остановилась перед воротами, что вели на чисто выметенный двор. Обернувшись, она велела сестре: «Давай!»

Ривка Судакова помялась и протянула Саре корзинку: «Неудобно же».

— Что неудобного? — Сара подняла бровь. «Мы испекли печенья, угощаем всех, — она повела рукой в сторону мастерской, откуда доносился звук токарного станка. Вкусно пахло свежим деревом. «И приглашаем господина Бергера на Шабат, — девочка рассмеялась. «Раз мы сами готовим».

Она свысока посмотрела на остальных сестер: «Нехама, Двора, присматривайте за Ционой. Вы уже взрослые».

— Я тоже взрослая, — пробурчала темноволосая, маленькая девочка, блеснув серыми, отцовскими глазами. «Мы твои тети, — наставительно заметила Сара, — и ты должна нас слушаться. Всех! — она подняла нежный пальчик. Девочка зашла в прохладную, несмотря на августовскую жару, большую, уютную мастерскую.

Работало все четыре станка. Бергер, наклонившись над столом, аккуратно, осторожно соединял части валиков для свитка Торы. Сара посмотрела на его темноволосую, прикрытую черной кипой голову: «Доброе утро, господин Бергер, господа! Мы вам печенья принесли, мы его сами сделали!»

Шломо повернулся и покраснел: «Сара! Спасибо большое». Девочка прошла по мастерской, раскладывая печенье по столам. Вернувшись к Бергеру, она лукаво заметила: «Господин Бергер, мы сегодня с девочками сами на Шабат готовим. Приходите, мы будем рады. Дедушка разрешил».

Бергер еще сильнее зарделся и что-то пробормотал.

— Приходите, пожалуйста, — Сара смотрела на него темными, материнскими глазами.

— Спасибо, непременно, — наконец, выдавил из себя Шломо. Девочка, чему-то усмехнувшись, ускакала за ворота.

Он набил трубку и снял передник. Выйдя на жаркий двор, присев на собственноручно сделанную скамейку, Бергер чиркнул кресалом.

— Приду, — мрачно сказал себе Шломо, затягиваясь. «Как всегда, приду, и не буду знать, куда глаза девать. Кто я такой? Я ее младше на четыре года, в ешиву только по вечерам хожу, руками работаю…, Что у меня дом свой есть, так у госпожи Горовиц тоже дом хороший, Моше там давно все перестроил. Три этажа у них теперь». Он курил и вспоминал темные, большие глаза, убранные под платок волосы, — только на белом виске виднелась мягкая прядь. Он видел всю ее — маленькую, быструю, пахнущую чем-то сладким — будто цветами, что росли в саду Горовицей.

— Приду, и буду мучиться, — подытожил Шломо, выбивая трубку в кованый ящик, что стоял на дворе. Он настаивал на чистоте, и даже установил дежурство по мастерской — каждый из рабочих, по очереди, убирал в конце дня. Он тоже убирал. Бергер вернулся к своему столу. Повертев в руках валики, он пробормотал: «С равом Горовицем бы поговорить…, А что я ему скажу? Брось и думать о таком».

Сара вышла за ворота и вздернула нос: «Придет, непременно. У него глаза такие были».

— А если он маме не нравится? — озабоченно спросила Рахель. «А мы… — она замялась. Сара покровительственно ответила: «Нравится. У нее тоже глаза такие, как она его видит. Тем более, мудрецы говорят, что это заповедь — сватать людей, понятно?». Она оглядела сестер: «Двора, Нехама, отведите Циону домой, ее кормить пора…»

— Я уже год, как сама ем! — возмутилась Циона. «Я взрослая!».

— Потом, — не обращая на нее внимания, продолжила Сара, — приходите. Обед отнесете, дедушке, в ешиву. Мы с вами, — она посмотрела на остальных сестер, — будем готовить, когда мама с рынка вернется.

Девочки стайкой, щебеча что-то, пошли к дому Горовицей. Сара, проводила глазами двойняшек, — те тащили за руки Циону. Племянница ныла: «Не хочу домой, хочу еще гулять!»

— Погуляйте с ней! — крикнула старшая девочка: «Все получится. Господину Бергеру нравится мама, и он ей тоже, сразу видно. Она краснеет». Сара подкинула носком туфли камешек, что валялся на улице: «Сказано же «Нехорошо человеку жить одному». Мама уже пять лет одна. И господину Бергеру жениться пора».

Они знали, что их отец болел, а потом выздоровел. Отец и госпожа Судакова, его жена, брали их к себе на Шабат. Они жили в отдельном, маленьком домике, что был пристроен к большому особняку их сводного брата. Девочки играли в зеленом, ухоженном садике, возились с котом. Госпожа Судакова пекла им печенье, отец сидел с ними, рассказывая им истории из Торы. Маленькие — Дина, и двойняшки, даже и не помнили, каким отец был раньше. Сара и девочки постарше — постепенно забывали. Как-то раз Сара спросила у отца: «А если у нас будет другой папа? Вместе с тобой? Если мама выйдет замуж?»

— Я был бы очень рад, — серьезно ответил ей отец. Госпожа Судакова только улыбнулась: «Ваша мама молодая женщина, красивая, хозяйственная, благочестивая…, На ней любой достойный мужчина будет рад жениться».

— Например, — пробормотала Сара сейчас, — господин Бергер. Девочка постояла еще, подставив лицо теплому, летнему солнцу, и заторопилась вслед за сестрами.

В маленькой комнате, где работал Аарон, уютно пахло чернилами и пергаментом. Он поднял голову от стола, услышав шорох на пороге. Дописав последнюю букву мезузы, Аарон отложил перо. Дочь оставила корзины на дворе и улыбнулась: «Я быстро, папа. Караван из Яффо пришел, письма привезли. Для Моше и Элишевы тоже, из Амстердама, я к ним зайду потом».

Аарон принял конверты — на одном были американские марки, второй был вовсе без марок — из Амстердама письма передавали через торговцев. Он ласково сказал: «Ты присядь, доченька, отдохни, заодно почитаем».

Малка села, расправив подол скромного, закрытого платья. Аарон вздохнул: «Молодая ведь женщина. Красивая. Оправилась, цветет вся, румянец на щеках. Сваты ко мне приходят, однако она и слышать ни о чем таком не хочет».

Он медленно, вслух читал письма. Свернув их, Аарон увидел слезу на щеке дочери. Он погладил Малку по укрытой платком голове: «Не надо, милая. Сказано в Торе: «Ни вдовы никакой, ни сироты не притесняйте». Господь позаботится, и о Рахели, и о Батшеве».

— Трое детей, — Малка покачала головой. «Бедная, бедная Рахели…, И дядя Меир умер. Он же еще не старый был, я его помню, немножко».

— Еще и шестидесяти ему не было, — Аарон вздохнул и погладил седоватую бороду. Он вспомнил высокого, серьезного, светловолосого мальчика: «Я за них Мишну читать буду, и за Меира, и за Хаима, да упокоит Господь праведников в присутствии своем. И тете Эстер напишу, конечно. Ты, милая, отправь весточки Рахели и Батшеве, утешь их».

— Конечно, папа, — Малка поднялась. Аарон улыбнулся: «Девчонки разрешения попросили…, Гость у нас на Шабат будет, ученик мой».