В объятиях герцога - Берн Керриган - Страница 15

Имоджен пришла в ужас от того, что снова столкнулась с мужским эгоизмом, но она не намерена была отступать.

– Я считаю, доктор Лонгхерст, что у Тренвита наблюдается не весь комплекс симптомов, характерных для тифа, а лишь некоторые, причем не основные. Он скорее хрипит, чем кашляет. Хрип и кашель – не одно и то же. У пациента к тому же отсутствует сыпь. Если бы у него была сыпь, но не было кашля или был бы кашель, но не было сыпи, можно было бы говорить о необычном проявлении болезни. Но у Тренвита отсутствуют оба главных симптома!

Лонгхерст на мгновение задумался, а потом кивнул, тряхнув кудлатой головой, и поправил очки на переносице.

– Хорошо, но почему вы решили, что у Тренвита сепсис?

– Вы сами отметили боль в культе. Жар у пациента усиливается. Ему трудно дышать. Пульс учащенный и слабый, едва прощупывается. Уильям говорит, что Тренвит ни разу не справил нужду. Все эти симптомы указывают на сепсис.

Лонгхерст торопливо направился к двери.

– Я должен еще раз осмотреть Тренвита, – на ходу заявил он. – Если дела обстоят так, как вы описали, то нам нужно срочно информировать доктора Фаулера и готовиться к операции.

– Я уже говорила с доктором Фаулером. Он не хочет ничего слышать. – Имоджен схватила Лонгхерста за руку. – Я боюсь, доктор Лонгхерст, что если еще и вы заведете с ним разговор о сепсисе, то он объявит нам обоим по выговору и, что будет еще хуже, запретит лечить герцога.

– Уж этот мне Фаулер… – Лонгхерст сплюнул так, как будто ему было противно произносить это имя. – Уму непостижимо, как этого тупого человека могли назначить главным врачом больницы! Он, конечно, силен в финансовой сфере, умеет привлекать средства для нашего учреждения, но в медицине он – ноль. – Лонгхерст вдруг спохватился. – Простите меня за излишнюю горячность.

– Я с вами согласна, – вздохнув с облегчением, сказала Имоджен. – Так вы поможете Тренвиту? Вы – его единственная надежда.

– Я больше фармацевт, чем хирург. Лечение его заболевания не в моей компетенции. – Лонгхерст с нерешительным видом огляделся в лаборатории. – Если я сделаю несанкционированные процедуры, то могу потерять должность.

– А если не сделаете, то человек может потерять жизнь! – чуть не плача, воскликнула девушка.

Глаза Лонгхерста потеплели.

– Вы хорошо сделали, что напомнили мне об этом. Пойдемте, посмотрим на вашего больного.

Когда Имоджен была маленькой девочкой, у них в доме жила кошка по имени Айрис, которая родила несколько котят. Один из них, по кличке Икар, сильно привязался к Имоджен и следовал за ней повсюду по пятам. Он не оставлял ее, даже когда она принимала ванну. По ночам котенок спал у нее на груди, свернувшись калачиком. И Имоджен старалась не шевелиться, прислушиваясь к дыханию спящего животного. Однажды она попыталась дышать с Икаром в унисон, но вскоре оставила свои попытки. От учащенного дыхания у нее закружилась голова.

И вот сейчас, стоя рядом с Лонгхерстом, который осматривал Тренвита, Имоджен заметила, что дыхание герцога было столь же учащенным и поверхностным, как у Икара.

Когда Лонгхерст ощупывал изуродованное запястье Тренвита, тот только судорожно дергался и мычал. На громкие хрипы и стоны у него, по-видимому, уже не было сил. Имоджен понимала, что Коул угасает.

Наконец Лонгхерст закончил осмотр и повернулся к девушке. У него был озабоченный вид.

– Подготовьте анестезию и хирургические инструменты, – приказал он и добавил: – Надеюсь, что делать операцию еще не слишком поздно.

Глава 6

В разные периоды жизни в представлении Коула менялось понятие ада. В юности ад представлялся ему туманным местом сомнительного происхождения, преисподней, созданной воображением религиозных стариков, которые пугали адом мятежную пытливую молодежь. Мать Коула часто упоминала ад, считая его местом наказания, куда непременно попадет ее младший сын. Она использовала любую возможность, чтобы напомнить ему об этом.

Когда Коул поступил на военную службу, ад для него стал ощутимой реальностью, полем боя, где гремели орудия, слышалась оружейная пальба, кричали от боли люди, и лилась человеческая кровь.

Но настоящий ад начался для него в марте 1876 года, когда его захватили в плен турки и бросили в тюрьму где-то между Болгарией и Константинополем. Из ада его вызволили через год, 20 апреля, когда вспыхнуло апрельское восстание. Коул больше года провел в заточении. Унылые дни сменялись пытками, а затем о Коуле вновь надолго забывали. Со временем он стал думать, что страдания – это возмездие за молодость, проведенную в погоне за удовольствиями. Его физические мучения были всепоглощающими, как оргазм, он ощущал боль каждой клеточкой тела. И как ни пытался он достойно переносить муки, из его груди вырывались стоны и крики. Когда боль становилась нестерпимой, Коул погружался в забытье. Так, например, произошло, когда он лишился кисти руки.

Временами сознание к нему возвращалось. Коул цеплялся за него потому, что какие бы мучения ни приносил день, ночью во сне к нему приходила она, Джинни. Поэтому он был готов терпеть пытки.

Имя Джинни казалось Коулу смешным. Оно не подходило этой женщине. Красота Джинни, девушки с копной кудрявых черных волос, была знойной, экзотической. Глаза в обрамлении густых темных ресниц сверкали, как драгоценные камни, подчеркивая фарфоровую белизну кожи. Она была худенькой и гибкой, как тростинка. Джинни отличала грациозность, а ее чувственность казалась естественной, а не наигранной, как у большинства проституток, обученных искусству обольщения.

Джинни не набрасывалась на мужчин, не пыталась сунуть руку в их кошелек, и это подкупало Коула. Она вообще вела себя как-то странно – настороженно и неуверенно. Эта девушка представлялась Коулу олененком, которого ему хотелось приласкать и покормить с руки.

Темными ночами, когда холод пробирал Коула до костей, он вспоминал, как тепло ему было с Джинни. Как она прижималась к нему, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Как она содрогалась в экстазе, и в ее кошачьих глазах отражалось изумление.

Коул мечтал вернуться к ней в комнату цвета крови и заключить ее в объятия. Прижать к себе ее худенькое тело, которое могло защитить его от боли. Она представлялась ему маленькой нежной птичкой, но именно у этой девушки Коул искал спасения.

В полузабытьи он как будто слышал ее смутный шепот, который успокаивал и придавал ему сил. Он помнил, как она попросила его не скрывать боль и печаль. Она позволила ему чувствовать скорбь.

Джинни, проститутка, девушка, у которой была грубая жестокая профессия… Но именно она одарила его теплотой своей души. Коулу казалось, что никто никогда не относился к нему с таким искренним сочувствием и пониманием. В ту ночь она стала его другом.

За год, проведенный в аду, Коул стал еще больше ценить эту девушку, ее душевное участие и искренность. Нет, она не была святой, но для Коула память о ней стала священной. Со временем черты ее лица в его памяти поблекли. И не удивительно, ведь Коул толком не успел их разглядеть. В зале и спальне царила полутьма, кроме того, он выпил чуть ли не бутылку виски. Но воспоминания о ее мягких губах, гибком теле, длинных волнистых волосах не померкли. Они накрепко запечатлелись в его памяти, и Коул постоянно возвращался к ним, хватаясь за них, как за соломинку, чтобы не сойти с ума. Джинни запала ему в душу, и он поклялся найти ее, если выживет.

Однако окружавшему его аду не было конца. Ад находился теперь не только снаружи, но и внутри.

Тюрьмы, состоявшей из четырех стен и охраны, как таковой уже не было. Однако Коул находился в ловушке, из которой не мог выбраться. Он не мог побороть страшную боль в левом запястье.

Раньше ему это было по силам, он побеждал боль во время пыток. Он прошел все испытания, которые грозили сломить, уничтожить его. Причем его муки были не только физическими, но и моральными. Каждое утро могло стать последним в его жизни, и он с отчаяньем встречал рассвет. Душу Коула терзал коварный страх. В голову ему приходили тяжелые мысли. Ему казалось, что о нем забыли, что его бросили на произвол судьбы, что никто не придет, чтобы его спасти. Он с ужасом смотрел на свое истощенное тело и не узнавал себя.