Рубежи свободы - Савин Владислав - Страница 77

Лицо ее мне показалось знакомым, да ведь это та, кто меня в фильме играла, Софи Шиколоне (пока еще не Лорен)! Зонтик мне протягивает, а другой рукой пытается платье придержать, как я — и так же как я растрепана до ужаса, шляпку потеряла уже. Святая Лукренция, о чем я беспокоюсь, в ином будущем задранная ветром юбка какой-то английской принцессы или герцогини станет поводом для множества фотографий и статей в газетах — бедные, у них не было более важных и славных дел для обсуждения? Как например, сейчас вся Италия спорит, была ли я на "Лючии" в ту ночь или все-таки нет? И большинством голосов уверена, что была. А мой муж уверяет, что я сделала большое и важное дело — и что тому, кто посмеет меня упрекнуть, он лично голову открутит! А у меня едва сердце не разрывалось, когда я ждала его, на борту русского эсминца! И как я хотела высказать ему все, когда мы наконец остались наедине! А он лишь обнял меня, поцеловал, ну как я могу после на него сердиться? Но сегодня я ему шутливый выговор сделаю — это ведь его привилегией должно быть, ловить мою шляпку, сорванную ветром? Я хотела поговорить с Софи, но успела лишь взять у нее зонтик, когда кто-то крикнул — летят!

Я наблюдала, как приземляются самолеты — первый, второй, третий, такие же "Ту", на которых мы летели из Севастополя. Видела, как радуются те, кто сошел с первого, и те, кто их ждал. Мое нетерпение возрастало, и когда наконец я заметила своего отца, во второй группе прилетевших, то крикнула ему, замахала руками и зонтиком, затем побежала навстречу — у меня зонтик вывернуло, шляпа снова слетела, платье разлетелось на ветру в полном беспорядке, но мне было все равно! Отец заулыбался, узнав меня, раскрыл объятия, я бросилась ему на шею. Подошел мой муж, поприветствовал моего отца, набежали репортеры — синьор Винченцо, что вы можете сказать?

— Что я могу сказать? — ответил мой отец — не будь здесь синьорин, я показал бы вам следы английского гостеприимства, у себя на теле, вот здесь, здесь, и здесь. Били дубинками, кулаками и сапогами, как в гестапо! Лишь за то, что мы посмели оказать сопротивление нанятым ими пиратам — и наверное, этим нарушили их британский закон! Ну а что такое "борцы за ливийскую свободу", вы уже слышали, все правда — эти мерзавцы на пароходе убивали даже детей! Но теперь мы свободны, а пираты или в тюрьме, или уже в аду — и я хочу сказать русское спасибо нашим советским товарищам, что так случилось!

После мой муж мне сказал по секрету, что с отцом еще в самолете успел побеседовать наш товарищ, намекнув деликатно, что желательно сказать. Но эта был лишь форма, а не суть — ведь в словах моего отца, попавших во все вечерние римские газеты, не было ни грамма лжи! А ливийские повстанцы — да гори они все в аду вместе с их "свободой"! Чем им плохо было под рукой Рима?

И как хорошо жить в сильной стране — которую никто в мире не смеет обидеть. И которая вступится за тебя, если ты попадешь в беду. Ведь вряд ли нация разбойников и пиратов уступила бы в конце — Италии довоенной?

Ливия. Оазис в Киреинаке.

Кочевой клан был не из самых больших. Но и не из мелких. Признавал верховным вождем Мухаммада Идриса, шейха Ордена Сенуси — но сам он здесь не был никогда, и лишь шейх Абдалла видел Вождя, на большом торжестве. Так повелось, что клан издавна был под покровительством Ордена Сенуси — а взамен, обязывался выставить обговоренное число воинов. Ведь жизнь в пустыне, это война, от мира неотличимая. Чужак — враг, хотя и с ним возможна торговля. И конечно, плохо быть слабым.

В пустыне нет лишней земли. Это значит, что там, где есть вода (а значит, и пастбища), обязательно кто-то живет. Чаще всего, мирно — никто, имея свою территорию, не станет отнимать исконно чужую. Потому что это будет бой насмерть, который дорого обойдется победителю — а ослабев, не то что захваченное не удержишь, еще и свое потеряешь! Оттого, война между кланами никогда не бывает интенсивной — а лишь стычки случайно встретившихся одиночек, или молодецкий набег ради пары угнанных верблюдов. А бывает, что и стычек нет — просто известно, что мы с тем кланом в войне, на ту землю не заходим, как и они на нашу.

Мир белых людей был где-то в стороне. Иногда полезный — поскольку там можно было что-то продать, и приобрести что-то нужное (например, отличные винтовки и патроны). Но чаще — безразличный. Даже когда белые люди воевали, они не углублялись в пустыню. Ну а кочевникам нечего было делать на берегу.

В этот день на клан обрушилась беда. Еще накануне летал самолет, не мимо, а сделал круг над оазисом, что-то рассматривая. А утром пришли враги — туареги из Триполитании (удивительно, что Аллах занес их так далеко от их обычных мест), которые всегда воевали с сенуситами. Врагов было лишь чуть больше, чем воинов клана, но с ними были солдаты на машинах. Солдат было совсем мало — но у них были пулеметы и минометы. И можно еще было убежать в пустыню, оставив стадо, и финиковые пальмы, и источник воды, но как выжить тогда?

Тех, кто бросился в отчаянную атаку, выкосили пулеметным огнем. Тех, кто пытался отстреливаться, обороняя оазис, накрывали минометы. А когда уже некому было сопротивляться — туареги, обозленные потерями, убили всех выживших мужчин и мальчиков (ведь солдаты сказали, что в рабство обращать нельзя, это против закона Народной Италии). Ну а женщин здесь никто и никогда не спрашивал, когда наступал случай им стать добычей победителя. Жалко было лишь загубленный скот, большую ценность в пустыне — и было пиршество, горели костры, на которых жарилось мясо, не пропадать же добру? А самой ценной добычей был, конечно, сам оазис с источником.

И предводитель туарегов у самого большого костра пил русскую водку с командиром солдат. За Больших Вождей, Сталина и Тольятти. И за королеву Лючию, слово которой слушают оба Вождя.

— А чья она жена? — спросил туарег — неужели, обоих?

— Она воин — ответил лейтенант егерей — была гражданкой Италии, но стала женой большого воина у русских. Так и вышло, что она одновременно, и итальянка, и советская.

— Понятно — сказал кочевник — вождь, который не ценит своих воинов, недолго будет вождем. У нас тоже бывает, что женщины оружие в руки берут. Хотелось бы ее увидеть!

— Смотри — офицер достал газету с фотографией — красивая?

А рядом взлетало пламя костров. Трупы врагов успели убрать — не закапывали, много чести, а просто вывезли в пустыню, оставив стервятникам. Победители уже разобрали себе женщин, которые даже не плакали над участью своей и родных — зная, что бесполезно.

Лейтенант достал планшет с картой с сделал отметку. Уничтожен еще один очаг сенуситской заразы!

Мухаммад Идрис, "эмир" Ливии. 3 июля 1953.

Проклятые англичане! Как они могли так поступить?

Сэр Джон уверял — там, где враг слишком силен, можно победить дипломатией. И он, Мухаммад Идрис, должен отправиться на какой-то международный суд, чтобы отстаивать там права — свои и своего народа. Требовать от проклятых итальянцев — признании свободы для Ливии. А также освободить любимого племянника, и вытребовать еще компенсацию "за моральный ущерб", как сказал Джон. Ну а после — вернувшись, вступить в Триполи во главе своих войск, ведь армия, собранная в лагерях у границы, давно ждет приказа!

— Взгляните, что пишут наши газеты — говорил англичанин — и вы еще можете сомневаться в полной поддержке вас нашей великой державой? За вами Англия — но свое слово должны сказать вы сами!

Мухаммад бегло просмотрел — тон газетных статей был такой, что непонятно, как это британские войска еще не взяли Рим? "Страдания ливийского народа", "Тольятти — это Муссолини сегодня". Никто не может сказать, что он, Мухаммад Идрис, трус, побоявшийся вступить на вражескую землю! Тем более, с британской гарантией. Надо лететь.

Самолет был, такая же "комета", на которой Идрис путешествовал в Лондон. Не понравилось лишь, что при посадке англичане потребовали временно сдать все оружие, что было у свиты "уважаемого сэра Мухаммада" — мы сожалеем, но таковы правила полетов. Но поздно было уже отступать, не потеряв лицо!