Подробности войны - Коробейников Максим - Страница 41

- Вставай, - кто-то легонько встряхнул меня, - сейчас вызовут.

У кровати стояли сухие валенки и висело высушенное обмундирование.

За столом сидели подполковник Ульянов и два офицера, которых я не знал.

Петр Васильевич вручил мне партбилет, поздравил меня и сказал:

- Вы сегодня стали членом ВКП(б). Поздравляю вас и радуюсь. С такими коммунистами мы непобедимы. Советский народ, может гордиться такими воинами. А дивизия наша гордится вами, кто сейчас на высотах.

Я стоял, слушал комиссара и рассматривал партбилет.

- А фотографии своей не стыдитесь. Когда наши люди видят такое украшение на лице воина, они, конечно, понимают, что это следы войны, которая выбрала вас и отметила на всю жизнь. Это славные отметки.

Подполковник посадил меня напротив, а майор, совсем-совсем молодой, спросил:

- Ну как, товарищ капитан, не отдадим врагу высоты?

Я усмехнулся и спросил:

- Что это мы будем отдавать? Для этого разве брали?!

Мне показалось, что майор смутился и покраснел. Ему стало совестно, что ли: он, такой чистый, аккуратный, на вид не мятый и не обстрелянный, спрашивает меня, который только что пришел оттуда, устою ли я, хватит ли у меня мужества и стойкости.

Но подполковник Ульянов сказал:

- Вы не обижайтесь, товарищ Перелазов. У нас нет никаких сомнений, но есть озабоченность, и вы должны понимать. Уж больно важная высота. Сдать ее - значит все начинать сначала.

- Будьте спокойны, не подведем, - сказал я.

Подполковник Ульянов распорядился покормить меня в офицерской столовой и отвезти на высоту.

Под вечер ездовой подкатил к политотделу на санках и доложил подполковнику Ульянову. Я надел теплый и сухой полушубок, задорно сдвинул набекрень шапку, подпоясался ремнем с портупеей, на которой держался пистолет в кобуре, подтянулся так, что перехватило дыхание, и спросил разрешения убыть. Подполковник Ульянов обнял меня. Я вышел, браво откозыряв. Даже самому себе я показался, знаете, таким здоровым и сильным, обветренным и обстрелянным ротным, облеченным неограниченной властью и легко несущим ответственность за жизни сотни людей, - как прежде, готовым к смерти и бессмертной славе.

Я уселся в передок и, убедившись, что ездовой знает дорогу на высоту, уткнулся в воротник полушубка, сразу задремал и не заметил, когда уснул. Во сне я увидел себя совсем маленьким. Всей семьей - отец, мать, бабушка, три брата, сестра и я - мы едем в голодный год в гости к маминой сестре, тетке Анне, на Кленовое, в двадцати верстах от нашей деревни. Предстоит праздник и угощение. Я млею от будущей радости, а отец то и дело покрикивает на лошадь, которой тяжело везти такую ораву по занесенной снегом дороге:

- Ну-ну, давай, давай, гырдым! Ишь ты, спотыкайся! Я те дам вот!

И вдруг радостный, громкий и знакомый крик:

- Товарищ капитан!

Я вздрогнул спросонок, открыл глаза и увидел Анатолия, который бежал за санями и кричал ездовому:

- Да остановись ты, гад, пока я тебя не застрелил! Лошадь встала. Еще не совсем проснувшись, я спросил:

- Ну что?

- Да как же что, товарищ капитан?! Это вы?

- А кто еще!

- Ну, слава богу. Думал, не дождусь, товарищ капитан.

Он с трудом переводил дыхание. Я выскочил из

саней.

- Вы почему ушли, товарищ капитан, и мне ничего не сказали?

- Так ты же спал, - ответил я.

- Думал, с ума сойду. Хотел бежать вдогонку, но заместитель не разрешил. Да и боялся, что разминемся. А сейчас уже не выдержал. Ну, решил, будь что будет.

Мина неожиданно плюхнулась где-то сбоку. Я даже головы не нагнул. Анатолий будто не заметил и продолжал говорить. Мы были уверены, что "не наша". Вдвоем было нестрашно. Ездовой испуганно сунулся в передок. Лошадь начала фыркать и вздрагивать. Я сказал ездовому:

- Валяй, друг, домой, пока цел.

- А как же вы? - с удивлением и радостью спросил ездовой.

- Тут недалеко, - объяснил я.

- Так ведь версты две, видно, будет, - прикинул солдат,

- Это не твоя забота. Убирайся подобру-поздорову, пока под обстрел не попал.

- Ну дай вам бог, товарищ капитан. Хороший вы человек.

- Счастливо. Не теряй времени. Комиссару скажи, что довез до высоты.

Ездовой тронул вожжой лошадь, та легко развернулась с санями и бойко, с желанием поспешила домой.

Мы с Анатолием бежали быстро и весело. Когда до траншей было подать рукой, начался обстрел. Заметив, что взрывы приближаются, мы кинулись от них в траншею.

- Ложись! - крикнул Анатолий, остановившись. Я ложиться не стал, а прижался к стенке траншеи. То же сделал ординарец. Вдоль траншеи грохнули взрывы один за другим. Я уже не метался с места на место, как это было в болоте, не старался по звуку угадать, куда ударит следующий, а как встал и прижался к стенке, так и стоял, не суетился. Привычно отдаваясь на волю случая, я думал: "С чего это я испугался в болоте, почему там животный страх вдавливал меня в сырую землю и метал из стороны в сторону? Откуда здесь, на земле, полной опасности и угрозы погибнуть, ко мне вернулось чувство собственного достоинства и твердость духа?" Я понял, что снова почувствовал себя командиром, которого поддерживает дух и величие всей роты.

Мы с Анатолием продолжали путь. Конечно, при свисте пролетевшего мимо снаряда неприятно вздрагивалось, но душа не замирала, а продолжала спокойно свое дело. Я думал уже о роте, а не о себе.

Когда мы с Анатолием увидели свою землянку, я вспомнил лошадь, которая, почуяв, что ее поворачивают к дому, сразу повеселела и начала бойко перебирать ногами, побежала с охотой. Видимо, мы с Анатолием думали одинаково, потому что он вдруг ни с того ни с чего сказал мне:

- А вы, товарищ капитан, правильно сделали, что старика домой отпустили. В ответ я ничего не сказал. Я спросил ординарца:

- Ну что, у нас там все живы и здоровы?

- Связного из полка убило. С какой-то бумажкой в штаб прибегал. Можно было по телефону сообщить. Гоняют людей.

- Ну и умный ты у меня, все знаешь, - сказал я, и Анатолий понял, что я его разговора не одобряю.

Около моей землянки стоял часовой. Увидев нас, он оживился, и, когда я подошел совсем близко, спросил весело:

- Вас можно поздравить, товарищ капитан?

- Спасибо.

Я снял рукавицу и подал ему руку. Он поспешно стащил варежку и пожал мне руку со всей силой.

- Большое дело, товарищ капитан! На всю жизнь!

- Ну как тут? - спросил я.

- Тихо, товарищ капитан, совсем тихо.

И, будто подтверждая его слова, пули начали тыкаться в бруствер и пошли-пошли справа налево, взвизгивая и отскакивая от каменистой породы, и где-то пропадали с жужжанием, хлюпаньем, бормотаньем, не то жалуясь, не то угрожая. Я посмотрел на дно траншеи. Кое-где были неизвестно откуда появившиеся сгустки грязи. Земля оттаивала.

- Завтра, товарищ капитан, придется сапоги надевать, - сказал ординарец.

- Да, хорошо оттаивает, - произнес часовой, - к весне повернуло. Поглядите, день-то сегодня какой хороший.

- Да, ничего день, - откровенно подтвердил я, только уже потом вспомнив, что день для меня оказался тяжелым.

- Вы хоть поели чего-нибудь, товарищ капитан? - спросил Анатолий, когда мы вошли в землянку.

- Конечно.

- По глазам вижу, что нет.

Вверху и в стороне он нас чавкнули ни к чему три мины.

- Ну, дурак, бьет и бьет. Весь день бьет, - недовольно проговорил Анатолий. - И хоть бы толком бросал, а то сам не знает, куда кидает. Даже дорогу несколько раз принимался обстреливать.

Когда я начал есть, Анатолий весело спросил:

- Ну, получили, товарищ капитан? Я отставил еду и полез в карман.

- Кушайте, кушайте, - остановил меня Анатолий. - Я подожду. Я ведь почему интересуюсь, товарищ капитан? Никогда партбилета не видел. Посмотреть, какой он,

Я вынул из левого кармана гимнастерки партийный билет и протянул его Анатолию. Тот внимательно перелистал его, посчитал по годам: