Мудрец. Сталкер. Разведчик - Успенский Михаил Глебович - Страница 102

Нет, говорим, божий одуванчик – это на Материке, это тамошние дела и нас не касаются. Сами мы парня в ментовку не повезём, пусть органы за ним приезжают, если осмелятся. А вот ты, Додон, грешил в Зоне; хоть и трудно в Зоне согрешить, а ты всё-таки умудрился…

Повесили, конечно, Додона всем в науку, хоть Юноша то кричал про бессудную расправу, то требовал действительно повесить его рядом. Псих, что с него взять… Убежал он тогда со Свалки в направлении Припяти, и все вздохнули: если парень действительно виноват, так сам себе кару и выбрал… Если повезёт, шаманом станет…

Но не стал он шаманом. И спас он меня, хоть я ничего тогда и не помнил. Да я рассказывал.

А второй раз я увидел его, когда он, уже в белом комбезе, притащил пораненного кровососом Мегабайта…

Но Мегабайт тоже ничего не помнил и рассказать ничего не мог.

Глава седьмая

…Если и была кошкинская милиция поражена безумием, то было это безумие особого рода, в чём Печкин с Майором очень скоро и убедились.

Конечно, ждать на привокзальной лавочке они никого не стали, а пошли искать оплот здешних органов правопорядка.

Долго колотились они в закрытую дверь отдела внутренних дел. Располагался он в старинных торговых рядах – не добрались до города Кошкина ни иностранные инвесторы, ни столичные застройщики. Одни китайцы добрались со своими товарами, одинаковыми от Берлина до Мадагаскара. Китайцы и указали на искомое, а вывеска подтвердила.

Хорошо устроились кошкинские менты, не приходилось им далеко ходить за данью.

Наконец лязгнул засов, и на пороге нарисовался совершенно заспанный лейтенант. Видимо, дежурный.

– Хрюли надо? – зевнул он. – До поезда ещё… Долго ещё до поезда…

И то ли завыл, то ли зевнул. Майор сунул ему в нос удостоверение.

Никакого потрясения лейтенант не выказал, не представился, жестом пригласил войти внутрь и удалился за перегородку. Там он уселся за стол, украшенный искусственной ёлочкой, подложил под голову маленькую подушку-думку и обхватил голову руками, отгораживая её от внешнего мира с его бурями и треволнениями.

– Ничего себе, – сказал Печкин. – Хоть бы нахамил, что ли… А то как-то невежливо получается…

– Встать, – сказал Майор очень громко, изо всех сил сказал. Но не закричал, заметьте.

Лейтенант убрал одну руку, глянул на пришельцев мутным, но сардоническим глазом. Потом, видимо, узрел Черентая.

– Сам и оформляй, полкан, – сказал дежурный. – Не наш клиент. На железке своя ментовка.

– Начальник отдела, – сказал Майор. – Тоже спит.

– Нет, – сказал дежурный и оторвал голову от думки. – Он на поминках. Все на поминках гуляют. У Андроповны. Может, уже спят. Хрюли дёргаться? Все там будем…

– А кто умер? – сказал Печкин.

– Так Андроповна, – сказал лейтенант и закрыл глаза. Поражённый Майор даже не попытался тряхнуть дежурного за грудки. Он сказал только:

– Адрес Андроповны.

Дежурный посмотрел на посетителя с изумлением: как это можно, дослужившись аж до полковника, не знать таких элементарных вещей?

– Сразу за Домкультуры, – сказал он. – Там увидите.

– Ну пошли тогда, – сказал Печкин. – От этого толку не добиться. Видимо, он уже отсидел своё на поминках…

– А не пахнет, – сказал Майор и повернул Черентая к выходу.

Дверь за собой они не затворили сознательно и даже некоторое время постояли на крыльце в ожидании – поднимется ли дежурный, чтобы запереть, или уснёт не замкнувшись.

Но так и не дождались.

Печкину приходилось в своей журналистской практике попадать в самые разные места. Например, в деревеньки, где по случаю престольного праздника были пьяны все поголовно – от начальства до младенцев, где недоенные коровы обречённо мычали, но не могли заглушить звуки вечного застольного гимна – песни «Виновата ли я». Но Кошкин всё-таки числился городом…

С большим трудом удалось выяснить у китайцев, где находится Дом здешней культуры.

Здание сильно обветшало, и даже колонны у входа стояли сикось-накось, зато на полусгнившей доске объявлений красовался новенький постер фильма Ларса фон Триера «Босиком в голове».

– Надо сходить, – сказал Печкин. – А то я в Москве его так и не поймал…

– Не надо, – сказал Майор. – Ты мне на поминках. Нужен. Там вся ментура. В сборе. Вот и будем. Тактично расспрашивать.

В городе Кошкине запросто можно было бы снимать фильмы о бедной послевоенной жизни. Потому что за Домом культуры стоял самый обыкновенный барак. Из полуоткрытых, несмотря на зиму, окон доносилось довольно унылое пение. Правда, песня была другая – «Напилася я пьяна, не дойти мне до дому».

– Новый год совершенно естественным образом перешёл в поминки, – сказал Печкин.

– На поминки ходят без приглашения, – напомнил Паша Черентай и очень оживился.

Воистину, никто не удивился их приходу – просто потеснились на разложенных вдоль длинного стола досках, налили без разговора. Несколько человек действительно были в милицейской форме. Определить принадлежность остальных было трудновато: кто в хорошем костюме, кто в ватнике, кто в пушистой шапке, кто в сером полушалье…

Майор высмотрел человека с капитанскими звёздочками. Тот как раз говорил тост:

– Андроповна была… и осталась… единственным нормальным человеком… Царство ей небесное по самое не могу! Андроповна! Ты всегда с нами!

Все выпили и закусили квашеной капустой из тазиков, расставленных по столу. А вот ложками при этом пользовались не все…

– Товарищ капитан, – сказал Майор, когда тостующий вытер пальцы об мундир. – Можно вас. На два слова.

И показал удостоверение.

Капитан, как и давешний дежурный, почтения не выразил, но всё же неохотно вылез из-за стола. Печкин прошёл с ним и с Майором в уголок, а Черентай остался поминать чужую Андроповну – не вытаскивать же его со скандалом!

– Ну чего ещё, – сказал капитан. – Всё ездите и ездите, никак не наездитесь…

– Предписание Генеральной прокуратуры, – сказал Майор. – Я человек маленький.

– А я ещё меньше, – сказал капитан. – Вы по поводу той платформы с вагонкой?

– Нет, – сказал Печкин. – Мы по поводу событий, произошедших несколько лет назад. Когда здесь задержали неизвестного в состоянии амнезии…

– Это ещё до меня было, – поспешно сказал капитан, вытер усы рукавом и даже попытался застегнуть мундир. – То есть не я был начальник, а майор Щербатых. Товарищ полковник, и вы, товарищ, – он покосился на Печкина, – вы бы лучше уехали. Нам неприятностей не надо. Начнут вас отстреливать – могут и в нас ненароком попасть…

– Кто. Будет нас. Отстреливать, – сказал Майор.

– Эти… Диверсанты. Как тем летом.

– Какие. Диверсанты.

– Нам не доводили, – сказал капитан. – Ими ваши занимались, московские. А у нас преступность нулевая. Практически. Некому беспорядки нарушать. А что пьём – так это потому что депрессивный район…

– Завтра. Поговорим. По-другому, – сказал Майор. – Погоны сниму.

– А хоть сейчас, – сказал капитан и даже сам попытался оторвать один погон, только пальцы не слушались.

– Он тебе и завтра то же самое скажет, – вздохнул Печкин. – Заговор молчания. Пошли. Пусть проспятся.

– Боюсь, – сказал Майор. – Это надолго. Вытаскивай этого. Нечего ему. Пошли ночлег искать.

Печкин вытащил из-за стола упиравшегося Черентая – но никто не обратил на это внимания. Только песню сменили – «Стою на полустаночке».

Они вытащили воришку на крыльцо. Было уже совсем темно – единственный фонарь торчал у барака, да светился огонёк на станции.

Последнее, что они услышали, был голос капитана:

– Андроповна! Наливай – ты здесь хозяйка!

Неужели Семецкий не один такой в этом мире?

Но возвращаться в барак для проверки что-то не хотелось…

Глава восьмая

Кто бы знал, кто бы ведал, как тоскливо командированному вот в таком маленьком городке зимой, без друга и приюта, когда оказывается, что никто тебя тут не ждёт и приехал ты сюда по ошибке, и некуда тебе пойти, автобус только завтра вечером, и в Доме колхозника всего одна комната на десять коек, и делить её тебе придётся с командой, приехавшей на межрайонные соревнования по домино, и команда продолжает тренировки, отчаянно желая хоть напоследок повысить класс…