Дело о красной чуме (ЛП) - Сэйнткроу Лилит - Страница 2

Нужно было прийти позже намеченной жертвы. Всегда было полезно удивить добычу.

Микал, чьи желтые глаза пылали в тусклом свете прихожей, даже не посмотрел на итальянца, а схватил Клэра за плечи.

Великое слово сорвалось с губ Эммы, растеклось кровью, искрясь красными огоньками магии. Четыре простых серебряных кольца на ее левой ладони засияли, она потянула из них запасенную эфирную силу, тяжелые гранатовые серьги раскачивались у щек, греясь и искрясь. Ей потребуется сила, которую она запасла на ночь, но она не переживала из-за этого. Ее правая ладонь с большим кровавым камнем в серебряной оправе на втором пальце, прижалась к груди Клэра, ее чувства расширились. Она заметила источник проблемы, проверила его плоть несколькими нефизическими чувствами, и горькая решимость вспыхнула в ней.

«Еще рано, сэр. Я этого не позволю».

Сердце, решительная мышца, подрагивала от ее эфирного давления. Эмма заставляла его биться в ритме ее сердца, она резко выдохнула, сосредоточившись. Тело пострадало, да, но орган работал.

Она не была удивлена. Ее ментат мог быть ужасно упрямым.

— Золотая сфера в библиотеке, — услышала она себя. — Три пера сокола. Микал. Принеси.

Он не возразил, оставив ее одну и отвлеченную с Валентинелли. Это было хорошо, потому что уставшее сердце Клэра начало сопротивляться давлению ее воли, и волшебница была занята движением крови Арчибальда Клэра в нужном ритме. Ее Черная дисциплина хотя бы давала обширные знания процессов в теле, и Эмма продлевала жизнь Клэра.

«Надеюсь, его способности не пострадали, — поток эфирной энергии из ее ладоней усилился и обжигал. Ментат, логическая машина в хрупкой плоти, закашлялся и содрогнулся снова. — Странно, теперь он выглядит старше», — может, просто цвет кожи был плохим. Но он и не был юношей. Ему было тридцать три, когда она его встретила, и годы после этого истощали его по капле.

И Клэр не мог перестать попадать в самые поразительные неприятности. Он не мог много отдыхать, и это сказывалось на его физическом состоянии.

С ее губ срывалось пение, язык Исцеления, что с неохотой ее слушался, ведь ее дисциплина не была Белой. И все же она была Главной, так что ее воли хватало, чтобы подчинить даже самую неуступчивую ветвь магии.

От раскатов пения весь дом вдруг ожил треском, и его слуги ощущали огромную магию, что текла по коридорам, но они не перестали выполнять свои дела.

Прибыл Эли, не задыхаясь, но с растрепанными волосами. Он отмерил два кристалла ядовито-лиловой диджиталии, бросил их в рот Клэра, раскрывающийся, как у рыбы, и зажал челюсти ментата на пару секунд, чтобы кристаллы остались внутри. А потом он сел на пятки и смотрел, как лицо волшебницы сияет от золотых символов на плоти, пока она отчасти пела, ее вечернее платье сбилось, и белые плечи вздымались над серебряными и белыми кружевами. Символы, древние руны Колеса и Плуга, Камня и Цветка и другие, что не хотели быть названными и произнесенными, появились и на коже Клэра. эли взглянул на убийцу-неаполитанца.

— Похоже, ночка у вас была тяжелой.

Людовико пожал плечами. Он не скалился из-за тревоги. Может, его губы засохли от грязи, размазанной по его лицу, словно он окунулся в сточную канаву. Под этой маской его цвет был плохим, хотя его крысиные черты и не цвели красотой раньше. Грязь хотя бы скрыла следы оспы на его щеках.

Микал вернулся, сверкая желтыми глазами, и отодвинул другого Щита. В одной руке он держал шар золотого цвета размером с персик, три пера в черной субстанции трепетали в другой. Волшебница, взгляд которой был наполнен темным присутствием, чуть покачивалась, напевая. Символы сияли красным, бегали по ее левой стороне, собираясь под ребрами и огибая ее бледную грудь, словно придерживая ладонью.

Ее песня содрогнулась, и ментат извивался по паркету, а Микал склонился с шаром и перьями.

Кто знал, какие предметы нужны для магии? Это искусство было по своей сути иррациональным. Многие маги были сороками, ведь не могла понять, какой физический предмет потребуется для Работы. Некоторый Главные водили носом с презрением и говорили, что лучшая магия не была привязана физически… но те, кто использовал магию на практике, понимали, как желанна легкость, с которой выполнялась Работа, прикованная к предмету.

Магия вспыхнула, эфирная энергия на миг стала видимой, и Людовико Валентинелли перекрестился, бормоча проклятия на своем языке. Его лицо под грязью было белым.

Сфера и перья пропали, их физическая материя распалась, чтобы дать топливо для невозможного. Пение стало теплым и расслабленным, воздух задрожал, покалывая. Веки Клэра трепетали, но он уже не был пепельным. Здоровый цвет вернулся на его узкое лицо.

Медные символы плавно спускались от губ Эммы Бэннон. Она склонилась над ментатом, обхватила его и выдохнула на его лицо. Его тело снова содрогнулось, и волшебница чуть расслабилась, убрала ментальную хватку на восстановленной мышце в груди. Последние строки, ее нос сморщился от едкого запаха, и язык Исцеления оставил ее.

Она обмякла, и Микал тут же до боли сжал ее плечи горячими мозолистыми руками. Эмма моргнула, тусклый свет ужалил ее внезапно чувствительные глаза, она все еще ощущала вкус субстанции, что текла по крови Клэра.

«Хмм. Конечно, он выглядел потрепанно в последнее время. Вкус у этого отвратительный».

Лицо Микала было напряженным.

— Он будет жить, — она обрадовалась своему голосу. На миг она даже почти…

«Испугалась», — но это нельзя было показывать.

— Он будет жить, — повторила она тверже. — А теперь уберем бардак. Мне еще на бал нужно успеть, чтобы наказать герцога.

* * *

Приданое леди Уинслет восстановило состояние семьи ее мужа, хотя она и не попала в высшие слои общества, ее вкус и суждения были неплохими. Она переделала красиво дом, сделав его подходящим титулу ее мужа. Недавно она начала приглашать разных людей в свой салон, поддерживая определенных многообещающих членов королевского общества, и ее ужины хвалили. Через несколько поколений Уинслеты точно будут гордиться, что приглашали высшее общество в свою оскудевшую родословную.

Если она сможет родить наследника. Барри Сент-Джон Дуплезис-Арктон, лорд Уинслет, был негодяем, но перестал играть и пил теперь лишь немного, надеясь на наследника. У него был племянник, который подавал надежды, но в остальном Эмма считала шансы Уинслетов слабыми.

Леди Уинслет не была замешана в скандалах, она была не из тех жен, что могли родить от другого. Печально, ведь, будь она немного оригинальнее, она могла бы превзойти соблазнительных чудищ общества.

Все это были общие знания, а Эмму интересовал герцог Кейлесборо, который будет на балу. Его любовница будет с ним, и Эмма умело пустила слух, который должен был заинтересовать его.

И он проглотил наживку целиком. Потому ей нужно было присутствовать в кладовой на втором этаже, полной не сочетающейся мебели и свернутых старых ковров. Свеча в пыльном канделябре, наверное, времен безумного короля Джоджета, с трепетом озаряла сцену.

Эли выпрямился и резко выдохнул. Он не был помят, но его щеки чуть раскраснелись. Может, от смущения, ведь не ожидал, что Кейлесборо будет так бороться.

А Кейлесборо лежал на полу со связанными руками и ногами, во рту был его носок, и он сверлил Эмму мрачным взглядом голубого глаза, второй был закрыт от удара.

Для мужчины его статуса он неплохо отбивался.

Но то было не важно.

— Итак, — тихо сказала Эмма, — что нам с вами делать?

Она обратилась к испанцу вежливо, хотя он не вызывал сочувствия или восторга, его правую руку выкручивал за ним жестоким образом тихий и аккуратный Микал, лицо испанца исказилось, он плюнул в ее сторону.

Скрип, и другая рука Микала сжала шею испанца.

— Прима? — одно слово было полным жуткой жестокости, и если бы Эмма была не уставшей, а оскобленной, она дала бы Щиту сделать с мужчиной, что он пожелает. Глаза Микала горели в тусклом свете своим огнем.

За запертой дверью в коридор доносилась музыка. Ее отсутствие не заметят во время вальса, а герцога — могут.