Летняя практика - Демина Карина - Страница 87

— Замолчи! — Кирей распрямился. — Ты их убила… пускай… что ты собираешься делать? Не знаю, меня это не интересует… пожалуй, я должен быть тебе благодарен, что ты избавила меня от необходимости убивать самому.

— Ты знаешь, как выразить благодарность. — Она растянулась на шелках. — Мне нравится твой огонь…

— И ты высосешь его до последней искры.

Тварь лишь прищурилась. Она не спускала с Кирея внимательного взгляда, под которым он чувствовал себя мышью, уже попавшей в кошачьи когти, но еще наивно полагающей, будто способна она высвободиться от них.

— Упр-р-рямый, — мурлыкнула она, переворачиваясь на живот. — Что ж… хочешь тратить свою жизнь на глупости, пускай… найдутся другие… и я пока сыта.

Она облизнулась.

— А тебе я, пожалуй, погадаю. Присядь.

И Кирей против воли — тело больше не подчинялось ему — опустился на подушки. Тварь же поднялась одним тягучим движением, отбросила светлые волосы, изогнулась, томно потягиваясь, и блюдо с шафраном подвинула.

— Дунь, — велела она.

И Кирей дунул.

Душистое облако поднялось, забивая нос. А когда опустилось — он с трудом не расчихался, — тварь отобрала блюдо.

— Ждет тебя… ждет тебя смерть скорая… а потом дорога дальняя. — Она сморщила носик. — Ничего-то интересного… я большего ждала, а ты скучный, если разобраться… что ж, ступай себе. И помни мою доброту.

На мертвецов слеталось воронье. Вот ведь… а говорят, что птица дневная… или, может, луна нынешняя высоко взошла, свету изрядно давала.

Кирей дошел до края поляны.

Остановился.

Кто ему они?

Те, кого он бы убил в честном бою или, как знать — воинская удача хитра, — сам бы полег. И вряд ли удостоен был бы почестей… скорей уж голову б отрубили, погрузили в стазис — все доказательство воли исполненной, да и отвезли бы кагану последним приветом от старшего ненужного сына.

И значит, не ему беспокоиться что о воронье, что об иных падальщиках, которые появятся к рассвету, а может, и того раньше.

Тварь вышла из шатра.

Нагая. Нечеловечески прекрасная. Манящая… если остановиться… если вернуться… смерть? Смерть не страшна… дорога? Никуда не денется она, Киреева дорога… и, значит, чего ради спешить? К кому? К той ли, которой в любви клялся?

Клятвы — слова.

Прах на крыльях времени. Пролетят дни, пронесутся месяцы, годы в прошлое сгинут, и что останется от нерушимых клятв?

— Прекрати. — Кирей развел руки, и на ладонях поднялось пламя. Оно легко стекло наземь, но не погасло, коснувшись жирной земли, растеклось по ней полупрозрачной зыбкой лужицей. Добралось до мертвеца, вцепилось в пальцы его…

— Я же ничего не делаю. — В сумраке ее кожа словно светилась. — Я лишь позволяю твоим желаниям быть услышанными… люди так смешны… прячут желания внутри себя…

Она прижала раскрытую ладонь к груди.

— Растят чудовищ, а вырастив, удивляются, как же так вышло… или уходи, сын степей, или оставайся, но, решив единожды, не жалей о своем решении.

Она больше не была тварью, как не была человеком.

Кем?

Кем-то несоизмеримо древним, против кого Кирей с его силой — пыль на ладони. Дунет, плюнет и забудет, как звали…

— Испугался?

— Нет.

— Зря. — Она провела пальцем по своим губам. — Страх порой на пользу… а с другой стороны… хочешь, я подарю тебе силу?

— Подаришь? — Кирей в этакое добро не верил.

— Подарю. Ничего не попрошу взамен.

Он покачал головой.

— Отчего же? — Она переступила через тонкий ручеек огня, который дополз до шатра и теперь осторожно, крадучись, пытался вскарабкаться по расшитому пологу. — Сила тебе пригодится… конечно, ты решил убежать, но бегать противно самой твоей натуре… да и скрываться до конца жизни. Гадать, не узнал ли кто правды… и вдруг да однажды придут… и за тобой, и за твоими детьми… и за женой, которую ты, выходит, любишь.

— Выходит, люблю. — Кирей позволил огню набраться силы. И он, растекаясь по поляне, то тут, то там раскрывал рыжие венчики цветов. Будто маки в степи.

— Жаль будет, если она погибнет.

— Все мы смертны.

— О да… теперь ей кажется все это замечательной идеей… сбежать от своего прошлого, от твоего… начать жить с нового листа… только на деле это не так легко, как вам кажется… и силы пригодятся тебе… бежать не будет нужды. Ты вернешься в степь, и степь тебе покорится. Сотни и тысячи. Ты сотрешь с лица земли тех, кто позволит проявить хоть тень недовольства.

— Заманчиво.

— И коль пожелаешь, завоюешь весь мир.

Огонь поднялся стеной.

Загудел обиженно… он ведь уже говорил… он ведь тоже предлагал и силу, каковой ни у одного живого существа не было, и власть, и богатства земные…

В том и дело, что было это. А одного разу прошедши дорогой, второй ступать легче.

— Нет. Извини.

Пламя поднялось до небес.

Еще немного, и прахом станут тела, а с ними — и трава, и дерева, которых коснулся жар, сгинет шатер… и лишь упрямое железо до последнего будет держаться, но все одно не выдержит, потечет маслом да на землю… и только ей, нелюди, огонь не причинит вреда.

— Проводить тебя, что ли? — спросила боярыня, и вновь она выглядела более человеком, хотя и не лишенным особой магической притягательности.

— Не надо. Иди по своим делам.

Она не стала возражать.

К счастью.

До заклятого места Кирей добрался быстро, даром что луна дороженьку светила, а метка, не им ставленная, горела, что пламень на вершине маяка. Поляна, если разобраться, обыкновенная самая. Ельник справа. Ельник слева. Дерева старые, матерые, юбки колючие расправили, смыкаясь стеной. Ни дать ни взять — боярыни в царицыном окружении…

Ее уже не стало, он это чуял, и странное дело, зная если не все, то многое, все одно испытывал необъяснимую тоску. Того и гляди, разрыдается, горю волю давая.

Нельзя.

— Эй, есть тут кто? — крикнул Кирей, остановившись на краю поляны. — Если есть, выходите…

Камни.

Вот что необычного. Огромные, будто еще цмоком принесенные из-за края мира с землицей, из которой после мир-каравай лепили, они стояли молчаливыми стражами. И чудилось в обманчивом лунном свете, будто бы у камней этих лица есть.

Старец с брюзгливо поджатыми губами взирает на Кирея.

Или вот дева… нет, хватит с него сегодня дев.

Воин хмурый… мерещится, он даже потрогал ближайший камень, убеждаясь, что нет никакого рукотворного лица, но лишь воображение его собственное подводит.

— Пришел? — Лойко выступил из-за громадины. — Лопату принес?

— Лопаты, от извини, не нашлось… здравствуй, Зослава…

Я сидела.

И сидела.

И от ждала, когда меня спасать придут. В сказке ж как? Колдун злокозненный деву уволокает за моря-окияны, в замки превысокие, в горы с ущельями, чрез которые не всяка птица перелетит, а возлюбленный ейный, когда боярин молодой, а когда вовсе вдовий сын, спасать кидается. И переплывает моря, лезет на горы, а ущелья на цмоковых крыльях перелетает. Главное, что добирается до замка черного да и вызывает колдуна на честный бой.

Или не честный.

Бывали и такие молодцы в сказках, которые биться не лезли, но девицу-красавицу умыкали. Я сидела. Бой там или умыкание, но все пора…

А никто не шел.

Луна поднялась высоконько.

Елки шумели. Лойко лежал, будто мертвый… мертвым он и был, только я все никак в этое поверить не могла. От и сидела.

И ждала.

Как раскрасавице положено. А то ж что за сказка, когда девка сама от колдуна бежит? Девке героизм без надобности… нет, я-то пусть и не раскрасавица, да все одно не сказочная, и когда б могла сбежать, сбегла б…

Не могла.

Пущай и не спутал меня Лойко веревками конопляными да в цепи не заковывал, а… а слово было дано, и не единожды. Вот и ждала.

Дождалась.

— Эй, есть тут кто? — весело крикнул Кирей да огоньку на ладони подкинул. — Если есть, выходите…

Мы и вышли.

Я-то сперва хотела на шею броситься да с рыданьями, чтоб уж точно как в сказке, да после передумала. Как-то вот… пусть и крепким Кирей глядится, а шея все одно худлявая, как знать, выдюжит ли моих рыданиев? А то еще сверну ненароком, и кто тогда меня спасать будет?