Кащеева наука - Рудышина Юлия - Страница 51

Я, пытаясь на них не глядеть, запустила гребень в гриву густую и принялась ее с трудом вычесывать, спуталась она, как пакля стала, бока коня под рукой моей ходили, дышал он тяжело — еще бы, набегался по полям небось. Лунные нити я вплетала в гриву и пела Ивану о наших странствиях, о проклятых лесах и болотах, о его любви и обещаниях — хотела оживить память его… Пела о наших встречах под яблонями, что растут в саду чародейской школы, о празднике осенних дедов, когда звал он меня прыгать через костер, о том, как глупа была, отказавшись. Испугалась. За то и наказана теперь.

Пела о камне огненном, который хранил меня от бед, который жжет мне кожу, когда Иван печалится, когда плохо ему. И знаю — если рассыплется камень тот, сердолик дивный, пеплом мертвым, знать, навеки я любимого потеряла.

Но ни проблеска понимания не было во взгляде коня-оборотня, впрочем, меня упреждали, что для того, чтобы снять полностью чары Марьи, нужно будет еще воды живой добыть.

Коня поймать да обуздать — одно дело. К хранителям за водой идти, не зная, вернусь ли, — другое. Но после жутких лесов Приграничья да Нави гибельных болот мне уже ничто не было страшно.

Все казалось лишь очередной ступенькой к вершине, на которой — мне хотелось верить — ждет меня немного счастья.

Уздечку я легко набросила, и конь тут же исчез, словно его и не было. Лишь туман клубился на примятой его копытами траве…

А я, в туманы кутаясь да росой умываясь, пошла назад, к теремам царским. Нужно найти домовика, чтобы отправляться на волшебный остров за водицей чародейской.

Я спешила ступить на туманный путь, пока Марья не вернулась, о том, как буду с ней справляться, и думать не хотелось. Понимала я, что не осилю навью царицу… Но вдруг посреди тумана, который устилал дорогу мою на волшебный остров, тень появилась — высокая, в короне зубчатой, в длинном плаще да с синими, как горный лед, глазами.

— Признала наставника? — хмыкнула тень.

Она дрожала, сверкала искрами, словно костер разгоревшийся, и я поняла — не сам Кащей явился, морок это.

— Признала, — говорю, а сама вспомнила, как он меня от водяного спас да батюшку выкупил. Неужто должок пришел требовать? Обещался же, что не скоро явится.

— Не бойся, красава, не трону, рано еще, не пришло время платить. Да и придет ли? Не знаю… Против воли ничего не придется свершать, ежели сподмога мне и нужна будет, попрошу по-хорошему.

— Верить ли тебе? — осмелела я, ближе шагнув. — Не знаю… Коли обманешь…

— Я тебя разве ж морочил когда? — горько спросил он, протянув полупрозрачную руку, костлявую, с вздувшимися под тонкой старческой кожей венами, и тут же стала молодеть рука, когда Кащей меня ею коснулся. А мне дышать тяжко стало.

Он тут же убрал ладонь, с досадой прощаясь с юностью.

— А как же ты раньше-то витязем юным становился? Мне тогда плохо не было… — Я с удивлением смотрела на наставника.

— Ты тогда Ивана не любила, силу свою для него не берегла. Тогда у меня была надежда… Но забудь. Было да быльем поросло. Будет еще для меня весенняя невеста, прогонит она старость и оживит мое сердце — так мне на роду написано было. Вот ее и жду. Думал, что она — Василиса Премудрая. Ошибся… И ты оказалась чужой. Быть по сему. Но чую я — должен я помогать тебе. Зачем — про то не ведаю. Ты уж прости, что время твое украл, когда ты у меня гостила, — может, успела бы ты Ивана своего спасти, но что сделано, того не воротишь.

— Ты зачем пришел? — Я зло притопнула по тропе, и туман испуганными змейками из-под ноги метнулся, обнажая черный камень, присыпанный серебряной крошкой. — Про то напомнить, что я могу навсегда Ивана потерять?

— Нет, Аленка, не для того. Не ярись, характерная ты больно… намается твой царевич еще, ой намается с тобой… Науку мою помнишь?

— Какую науку? Немало было уроков от тебя — и мертвых поднимали, и… — Меня пронзило, будто молнией. — Про то, как умертвий упокаивать, напомнить явился?.. Мне ж путь к воде живой — погостом проклятым, там мертвая вода хоронится, где мертвые стражами стоят.

— Именно, Аленка… Именно.

На траву упал мешочек холщовый с сухими травами, толченными в пыль, пахло от него ковыльной степной ночью, лунным светом, лилиями водяными, тьмой и серебром.

— Про то, что Иван твой не побоялся меня спасти и водой напоил, когда Марья цепью приковала, про то вовек не забуду, — скрипуче сказал Кащей. — И коли добудешь живой воды для него, помогу от Марьи избавиться, токма мне для того надобно будет немного силы живой — поделишься?..

— У меня иного пути нет, — тихо ответила я, поднимая мешочек. — И помощь твоя, и твоя наука — как видишь, все сгодилось, все на пользу пошло. Но страшно мне, ведь ты — зло, тьма и морок Нави, вдруг однажды явишься просить то, чего я дать не смогу…

— Погляди сюда, — поманил он меня тонким когтистым пальцем. Морозным инеем сверкнул топаз в серебряном перстне.

Я приблизилась — страха больше не было. Главное, воды добыть, а в этом мне навий царь уже не помеха…

Кащей же туман разогнал, полой плаща своего махнув, и мне открылось зеркало в скале, гладкое, узорчатым малахитом украшенное, и в глади его увидела я девчоночку в зеленом платье боярском — с длинными рукавами, отороченными мехом, в венце из самоцветов… Взглянула красава на меня — а глаза-то у ней Ивановы, такие же пронзительные, ясные да лучистые. Лицом бела, губки — сахарные, брови — соболиные, коса — золотая, словно пшеничное поле на рассвете…

— Кто это?..

— Дочка твоя…

И тут же скрылось все за туманными жгутами, я не успела ничего и сказать, как тень Кащеева исчезла.

А я мешочек сжала в руке, да и пошла навстречу испытаниям. Думать о том, что дочке придется долги мои платить, не хотелось. Уверена была — уберегу. Недаром во мне сила живет чародейская…

Туман вскоре закончился, и я вышла на погост, заросший высокой травой. В этом месте ночь стояла, и холодный лунный свет лился призрачным серебром по камням над могилами. Жутко было, я мешочек развязала, приготовившись к встрече с умертвиями.

На языке дрожали, готовясь сорваться, слова колдовские, коим Кащей меня когда-то научил. Запах гнилых трав и мертвой земли, запах тухлой воды, цветов умирающих — все это могло кого угодно с ума свести, но не меня, не раз в таких местах бывавшую. Кащей нас еще на первом занятии сводил на погост да с нечистью проклятой свел, я тогда с тремя мертвяками справилась. Здесь их поболе будет, но теперь у меня еще и трава волшебная есть.

Два мертвяка выползли из-за треснувшего надгробия, выглядели они почти как люди, только кожа бледная больно была да запах стоял гнилостный. Тут еще двое показались… Приглядевшись, я поняла, что это один нечистик — просто тела сплелись, срослись. Выкатилось умертвие на тропу, зашипело, но слова, которым Кащей научил, поразили его, пеплом рассыпался мертвяк по траве, и стихло шипение.

Я с осторожностью дальше пошла — там, впереди, видна была арка, сухим плющом перевитая, и это был путь на волшебный остров, где источник живой воды бьет. За аркой виднелась сочная весенняя зелень, и доносилась трель соловьиная, и солнце огненным шаром висело над ивами и дикоцветными полянами.

Нежить не успокаивалась, то и дело лезла ко мне, скалясь полусгнившими лицами. Длиннорукие были мертвяки, с жесткими седыми волосами, что паклей торчали на уродливых головах. Много их осталось пеплом лежать, но многие и не решились из-за камней выйти, лишь шипели там и рычали, плевались ядовитой слюной, от которой трава пеплом седым осыпалась.

К счастью, таких пробужденных темной силой погостов мало было в мире явном, но здесь, на туманном пути меж мирами, часто встречались. Оживало кладбище оттого, что нежить уберечь хотела свое место от гостей непрошеных. Я для них — тьма и морок. Я для них — тварь проклятая, что пришла погубить.

Нельзя живому среди мертвых быть. Никак нельзя. Лишь легкий толчок руки умертвия может расколоть камень, что говорить о хрупком людском теле? И неслась я по погосту этому, словно ветер. И кричала заветные слова, бросая траву под ноги жутким чудищам, и ослеплял меня лунный свет ожившего кладбища, и билось сердце пойманной в силок птицей.