Маршал Малиновский - Соколов Борис Вадимович - Страница 143

Разумеется, увольнять Родиона Яковлевича с поста министры обороны Брежнев и не думал. Наоборот, теперь его сохранение на этом посту было необходимо как ввиду того, что Леонид Ильич не сомневался в его преданности и был благодарен за поддержку при свержении Хрущева, так и для того, чтобы его увольнением не подать ложный сигнал китайцам.

Наталья Родионовна вспоминала:

«В Москве мы жили скорее замкнуто. Слишком напряженной была работа отца. Редкие выходные дни проводили на даче с домашними зверями. Обычно сразу после завтрака папа уходил в кабинет. Его отдыхом была работа над книгой…

В Хабаровске, где мы прожили до 1956 г., домашняя жизнь была многолюдней, чаще приходили гости, играла огромная, как сундук, радиола. Под конец всегда заводили папину любимую “Гори, гори, моя звезда…”, а до нее неизменно звучали украинские песни, вальсы “Амурские волны”, “На сопках Маньчжурии”.

Обычно вечерами, когда отец бывал дома, мы с мамой сиживали у него в кабинете. Тихо, чтобы не мешать папиным занятиям шахматами или чтением. В Москве привычки не переменились, но поменялись книги. Папин стол заняли университетские учебники по физике, исследования по ракетной технике, а в последние 3 года их потеснила история — все, что касалось Первой мировой войны и русского экспедиционного корпуса во Франции, было внимательнейшим образом прочитано».

Еще Наталья Родионовна помнит, что в библиотеке были две книги, которые обычно читают начинающие писатели:

«…выпущенные ленинградской “Красной газетой”, пособия из серии “Что надо знать начинающему писателю”: “Выпуск первый. Выбор и сочетание слов” и “Выпуск второй. Построение рассказов и стихов”. Как ни странно, эти две книжицы с вопросительными и восклицательными знаками на полях, NB и заметками на полях сохранились».

Отец, по ее словам, решающим образом повлиял и на выбор ею профессии филолога-испаниста:

«Только поступив на испанское отделение филологического факультета, я известила об этом родителей, доказывая самой себе свою взрослость и самостоятельность.

Не скажу, что с пеленок мечтала о филологии. Лишь со временем поняла, что мой выбор — Испания — не только верен, но и предопределен судьбой отца. К концу первого курса он подарил мне привезенную им из Испании в 1938 г. редчайшую книгу — прижизненное издание “Кровавой свадьбы” Федерико Гарсиа Лорки, и мне показалось, что моим выбором он доволен. Отец был уже болен, когда я перешла на третий курс. Но первую мою печатную работу — статью в “Неделе” о Лорке в новых переводах — он послал Долорес Ибаррури с надписью по-испански: “Смотри, Пассионария, о ком пишет моя дочь”. И подписался своим испанским псевдонимом — “Коронель Малино”».

В другой раз Наталья Родионовна рассказала об этом эпизоде более подробно: «Когда я принесла папе, уже в больницу, свою первую статью о новых переводах Гарсиа Лорки, он прочел, чуть похвалил, чуть поругал и написал в верхнем углу газетной страницы по-испански: “Смотри, Пассионария, о ком пишет моя дочка”. И подписался: Коронель Малино. Велел положить в конверт и отправить Долорес Ибаррури, Через месяц, уже когда папы не стало, пришло письмо и подарок — том Рафаэля Альберти с трогательной дарственной надписью».

И языки дочь выучила те же, что и отец: французский и испанский. А вот как Наталья Родионовна охарактеризовала литературное творчество отца:

«Дело, которому служил отец, забирало его без остатка, не оставляя времени на воспоминания — жанр преимущественно пенсионный.

…У меня хранится рукопись книги — 11 толстых тетрадей, исписанных ровным, красивым почерком без помарок и исправлений. На первом листе дата — 4 декабря 1960 г., предварительное название “Незаконнорожденный. Часть первая” и вверху пометка: “Примерный план (набросок)”. Одиннадцатая, последняя тетрадь дописана осенью 1966-го. Работу оборвала болезнь, и можно только гадать, как отец предполагал работать над текстом дальше. Но одно ясно: сделанное он считал предварительной работой, первым черновиком. В этом проявились и естественная для него требовательность к себе, и в высшей степени ответственное отношение ко всякому труду, в том числе и непривычному ему литературному. Он считал, что только начинает осваивать его, поэтому никогда не говорил о книге. Если спрашивали, отмалчивался, но иногда, как бы вне связи со своей работой, рассказывал какой-нибудь эпизод, уже написанный или только обдумываемый.

И все-таки почему не мемуары? И почему не о главном — не о Второй мировой? Этими вопросами задавались все знавшие, о чем пишет отец, а их было немного. Человек замкнутый, он не делился замыслами, не спрашивал совета и не вдавался в объяснения. Если бы он успел довести работу до конца, наверное, сам объяснил бы, почему ему было естественнее писать о себе как о другом человеке. Думаю, ему нужна была дистанция между ним самим и героем, обусловленные ею свобода и отстраненность. Но, кроме того, мне кажется, этот взгляд на свою судьбу, как на чужую, отвечал его замыслу — исследовать, как складывается человек, становится человеком, понять, что в нем от времени, от других людей, что от своей воли, что от случая. А книга о Второй мировой была бы написана, если бы жизнь продлилась. Осенью 1966 г. отец отдал на машинку “примерный план-набросок” первой части — рукопись книги, которую в издательстве назвали “Солдаты России”, но работать над ней дальше и даже вычитать верстку ему уже не пришлось».

В другом мемуарном очерке Наталья Родионовна сообщает некоторые дополнительные подробности о романе «Солдаты России»:

«Его книга… написана набело изящным старинного склада почерком, совершенно без помарок, настолько продуманным и выношенным было каждое слово… варианты предварительного названия — “Байстрюк”, “Бастард”… Захваченность работой, которой приходилось заниматься урывками, говорила о призвании, а сам первый черновик — о несомненных литературных способностях. Всякий раз просматривая рукопись, еще не тронутую редакторской правкой, я поражаюсь своеобычному складу авторской речи».

Дочь убеждена, что Родион Яковлевич был человеком разносторонним: «Так уж случилось — он стал военным, но я убеждена, что отец нашел бы себя и в другой профессии, так живо было его любопытство ко всякому ремеслу, занятию. Он мог бы стать врачом, литератором, учителем, биологом — эти профессии его особо привлекали». Кстати, Вера Николаевна Малиновская, скорее всего, была преподавателем биологии. И тесно общавшийся с ней Л.В. Рожалин, друг детства Малиновского, по ее рекомендации стал биологом — специалистом по возбудителям болезней картофеля.

Наталья Родионовна свидетельствует:

«С глубоким уважением и даже поклонением отец относился к ученым. Если бы во мне обнаружился талант к точным наукам, думаю, папа был бы счастлив. К гуманитарным способностям он относился спокойнее, может быть, оттого что сам чувствовал слово и был способен к языкам (хорошо знал французский и испанский). А перед гениями науки преклонялся. Помню, однажды отец взял меня, еще школьницу, на какое-то торжество в университет, в фойе показал мне высокого худого человека: “Смотри и запомни — это Ландау”. Спустя несколько лет, когда отец взял меня в Звездный городок, у которого тогда еще не было названия, я услышала произнесенное с тем же радостным уважением: “Смотри, это — главный конструктор”. Фамилия Королев была еще неизвестна.

Я как-то спросила: “Кем ты хотел быть?” Что не военным, я уже знала, слышала раньше: “Хотеть быть военным противоестественно. Нельзя хотеть войны. Человеку естественно хотеть стать ученым, художником, врачом. Они созидают. А ты разрушаешь, даже защищая, и жертвуешь. Отсюда внутренняя тяжесть военной профессии, тяжелой и без того”.

На вопрос: “Кем?” — папа ответил: “Лесником”. Думаю, это правда, и правда именно того года — не на всю жизнь. Молодым он, может (и даже наверняка), ответил бы иначе, тем более честолюбие в нем усугублялось памятью об испытанных в детстве унижениях. Лесник — поздняя утопия, глубинно созвучная его натуре. Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения…»