Закат в крови
(Роман) - Степанов Георгий Владимирович - Страница 48

Глаша, сдерживая себя, прикусывала губы, а Шнейдер все еще упоенно твердил:

— Макс — персона международного класса. С ним любая девочка будет котироваться, как валюта девяносто шестой пробы. Под его покровительством можно с маху перекрыть самую шикарную пупочку Бродвея. Он делает революцию с расчетом на будущее…

Глаша решительно отстранила громоздкого Шнейдера и стремительно зашагала к выходу.

— Ха! — кричал Макс. — Запомни, канарейка: я сейчас один располагаюсь в особняке Никифораки на Штабной улице. Придешь в гости — будет музычка и марафет…

Глаша шла, с бешеной досадой стуча каблуками по длинному гулкому коридору… Если бы это касалось только ее лично! Но ведь даже честные люди, подобно Сергею Сергеевичу Ивлеву, не говоря уже об обывателях, могут судить о коммунистах по таким вот анархиствующим молодчикам, как Шнейдер и Золотарев, стихийно или по злому расчету примазавшимся к революции. Обыватели не знают и не хотят знать, что Покровский с Филимоновым обескровили кубанскую большевистскую организацию, не тронув эсеров, меньшевиков, анархистов. Глаша слышала от отца, что одних эсеров на Кубани в первые месяцы после Октябрьской революции было в несколько раз больше большевиков. Вот они-то со своими союзниками по борьбе с большевиками правдами и неправдами лезли сейчас на ответственные посты в неокрепшие органы Советской власти, брали под свою защиту того же Золотарева или Шнейдера.

Однако, размышляла Глаша, факт остается фактом, что уцелевшая после жестоких репрессий горстка коммунистов не только очень быстро воссоздала Советы, их областной и городской исполнительные комитеты, ревком, военкомат, множество других учреждений, но и сразу же повела решительную борьбу со стихийниками, узурпаторами, бандитствующими элементами, всюду в меру возможностей устанавливая новый, революционный порядок и законность.

Волею обстоятельств коммунисты несли ответственность за все.

Глаша с гордостью могла бы рассказать сейчас Ивлеву, как товарищи ее отца с первых же дней после ухода филимоновцев взяли под свою защиту культурные ценности города. Партийный комитет сумел отстоять и сохранить даже памятник Екатерине, который уже хотели было взорвать приспешники Золотарева. Не были тронуты ни библиотеки, ни гимназии, ни один эскиз не изъят и из мастерской самого Ивлева. Закончатся военные действия против контрреволюции — и все это будет использовано в интересах всего народа.

Выходит, несмотря на свою малочисленность, екатеринодарские большевики не позволили разгуляться Золотареву, добились осуждения и расстрела его личного секретаря Тарабина за незаконную реквизицию у горожан и присвоение золотых и серебряных вещей, мануфактуры. Это было предупреждением не только Золотареву, но и Сорокину. Недаром Золотарев убрался со своим штабом из атаманского дворца куда-то в другое место.

И все это в ту пору, когда в тридцати верстах от Екатеринодара суетилось контрреволюционное «правительство» Быча, а вооруженные банды Покровского и Филимонова готовились к походу на город, когда шастал по кубанским станицам Корнилов с офицерами-добровольцами. Большевикам приходилось формировать и отправлять за Кубань отряд за отрядом, создавать запасы снарядов и патронов, изымая их где только можно, в том числе из воинских поездов, проходивших по Владикавказской железной дороге.

Выполняя поручения партийного комитета, Глаша постоянно общалась с его активистами, видела, что это были люди молодые, трудившиеся с вдохновенной самоотверженностью. Как все молодые, они ошибались и говорили об этом открыто, особенно Леониду Ивановичу, по-прежнему охотно принимавшему каждого, кто приходил за советом.

Глаша гордилась тем, что была причастна к делу этих людей, молодость которых совпадала с молодостью самой революции. Наступит время, и они сбросят с пути революции всех Шнейдеров.

Глава двадцать четвертая

Утром, едва Корнилов умылся, к нему пришел генерал Романовский, исполнявший теперь должность начальника штаба.

— Лавр Георгиевич, — сказал он, — красные собрались ударить по нашему отряду с трех сторон. По данным разведки, в станицу Григорьевскую прибыл первый полк тридцать девятой дивизии. А вчера со станции Афипской в нашу сторону направился Варнавинский полк. Станица Новодмитриевская занята двумя полками стрелков и значительными отрядами местных большевиков.

— Так, так… — проговорил Корнилов и сел к столу, на котором шумел желтый медный самовар. — Значит, пойдем на Новодмитриевскую.

— Как? — несколько озадаченный, воскликнул Романовский. — В Новодмитриевской у противника больше всего сил…

— Эти-то силы и надо расколотить. Иначе они не дадут нам передохнуть и переформироваться.

Корнилов разложил на столе карту, всю в красных и синих карандашных отметинах.

— Распорядитесь направить генерала Эрдели с кубанской конницей для нанесения удара с севера, отряд Покровского — с юга, а сами мы главными силами форсируем реку и ударим в лоб. — Командующий ткнул пальцем в кружок, означавший станицу Новодмитриевскую.

— Когда прикажете выступать? — спросил Романовский.

— Сейчас же!

— А может быть, нам лучше повернуть на Афипскую?

— От решительного столкновения с противником никогда не надо увиливать! — заключил разговор Корнилов и налил из самовара стакан крутого кипятку.

Утро выдалось погожим и принесло запах близкой весны, притаившейся где-то за синеющими хребтами Кавказских гор, и этот волнующий запах, чудилось, подбадривал корниловцев.

Как бы соразмеряя шаг с силами, они шли неторопливо. Авангардные роты Офицерского полка шагали взвод за взводом. Офицерские фуражки почти исчезли: их заменили в походе разномастными шапками, папахами, добытыми в станицах.

Жалкое впечатление производили исхудавшие, ребрастые, залуженные кони, до последней степени исхлестанные нагайками.

Свита Корнилова шла на конях рысью, обгоняя колонны пехоты и вереницы телег.

С полудня подуло с запада. Ивлев, как уроженец этих мест, знал, что западный ветер может принести непогоду, и обеспокоенно стал поглядывать на темно-серые, местами почти лиловые облака, начавшие быстро заволакивать небо.

Корнилов поравнялся с головной ротой Первого офицерского полка, впереди которой на рыжем коне маячил белой папахой Марков.

— Шире шаг! — крикнул Корнилов, чуя, что вот-вот начнется дождь. — Шире шаг, орлы!

До станицы Новодмитриевской, разбросавшейся на слегка холмистой местности, оставалось верст шесть-семь, а дождь, сразу начавший хлестать резкими струями, промочил всех и вскоре сменился снегом.

От снега грязь на дороге сделалась совсем вязкой, и фигуры идущих в пеших колоннах побелели.

На подступах к станице Корнилов приказал пехоте развернуться цепями, и пехотинцы, блестя штыками, пошли по сплошной воде, полной ледяной крошки.

Превращаясь в длинные завихренные космы, снежные хлопья неслись все стремительней. Люди, лошади, повозки, густо облепленные снегом, едва двигались.

— Нет времени худшего для этих мест, чем начало и середина марта, — говорил Ивлев, двигаясь рядом с Долинским.

Вдруг с западной стороны учащенно забухали пушки, среди снежных вихрей начали рваться снаряды.

Зорко вглядываясь в метель, Корнилов то и дело посылал вперед ординарцев. Наконец он отдал приказ выдвинуть вперед батареи полковника Миончинского, а кавалерии Богаевского форсировать реку у моста.

Ординарцы с приказами Корнилова скакали то в одну, то в другую сторону, исчезая, как привидения, в белой замети.

Один из них, с белыми усами, на мохнатой лошади, вернулся и доложил:

— Мост подорван противником. Генерал Марков ищет брод справа от моста.

— Уже третью реку за время похода мы форсируем вброд, — с досадой проворчал Долинский. — Первую — под Лежанкой, вторую — под Кореновской, третью — здесь. Просто водолазами стали.

— Где же Эрдели? Куда запропастилась его конница? — нервничал в окружении штабистов Романовский. — И о Покровском ни слуху ни духу. Опять мы должны бросать в рукопашную офицеров!