Закат в крови
(Роман) - Степанов Георгий Владимирович - Страница 39

— Я это сделаю для нашего будущего!

— Радость моя… — Ивлев начал торопливо целовать Глашины руки, оголившиеся меж перчатками и рукавами.

— Не уходи! Останься! — шептала Глаша. — Ведь ни один волосок не упадет с твоей головы… То же говорит и мой отец…

— Вы оба — и ты, и твой отец — не представляете, просто не представляете, что начнется здесь, как только филимоновцы покинут город.

— И все-таки смени военную гимнастерку на мирную блузу!..

— Милая, наивная! Тебе рисуется гражданская война по книгам, а уже завтра в Екатеринодаре не ты, не твой отец, даже не Сорокин и не красный главком Автономов будут властвовать, а — толпа, стихия!

— Нет, ты ошибаешься: жизнью будут управлять разумные люди, большевики.

— Глаша, милая Глаша! — Ивлев вплотную приблизился к ней. — Если я останусь, то завтра же, тут же, во дворе нашего дома, меня прикончат как бывшего корниловца…

— А суд, следствие? — заикнулась Глаша.

— Никаких судов, никаких разбирательств: все будут действовать по законам джунглей. Вообще междоусобица как кровавая мясорубка: никто никого не щадит. Вот в Лежанке наши офицеры расстреливали даже сдавшихся в плен.

— Ведь ты же вчера хотел, чтобы мы никогда не разлучались. А сейчас…

— И сейчас всего больше хочу этого! — Он привлек ее к себе.

— Так зачем же уходишь?!

Лицом, горящими глазами, порывисто вздымающейся грудью она с самоотверженной решимостью и нежностью прижалась к нему. Руки ее лихорадочно расстегивали ворот его гимнастерки. Потом она ухватилась за погоны, еще секунда, и они оказались бы оторванными. Нужно было сделать усилие, чтобы разжать ее пальцы. Он это сделал. Она, чтобы не разрыдаться, до крови прикусила губы и оттолкнулась от него обеими руками. Он потянулся к ней, чтобы не дать уйти. Но она вдруг вырвалась и, бросив короткое «Прощай!», стремительно убежала из комнаты…

Он слышал, как решительно простучали каблуки ее туфель по коридору, как открылась и захлопнулась дверь. Через секунду Глаша мелькнула во дворе и за прутьями железных ворот.

«Что я наделал?! Как остановить, вернуть ее?!.» Ивлев схватился за ручку дивана — это чтобы не ринуться назад за Глашей… Если он догонит ее, то может не уйти за Кубань, оказаться вне борьбы!..

Она сказала: «Прощай!» — значит, навсегда. Эта мысль точно подбросила Ивлева. Нет, лучше завтра умереть, нежели сегодня потерять Глашу! Он должен вернуть ее! Сильным толчком руки он распахнул окно на обе створки и выпрыгнул во двор.

— Гла-ша-а! — закричал он, выбежав за калитку.

Но на безлюдной улице никого не было.

Он помчался по Штабной в сторону Красной. Не провалилась же Глаша сквозь землю!.. Возможно, свернула на Посполитакинскую или Рашпилевскую?

Он добежал до угла Рашпилевской улицы. Мимо проскакал на вороной взмыленной лошади казак в бурке.

Рашпилевская была пустынна. Ивлев остановился.

«А может быть, она пошла к Кубани?» Он зашагал назад. Быстро дошел до монастырского подворья. Вдали мутно поблескивала Кубань. Глаши не было. Продолжать искать ее — значит отстать от добровольческих батальонов, обмануть Однойко, который, поди, уже давно ждет у гостиницы «Лондон».

Наконец пришла утешительная мысль, что, быть может, корниловцы, находящиеся где-то совсем близко, завтра-послезавтра соединятся с филимоновцами и вернут Екатеринодар. А вместе с ним — и Глашу!..

Ивлев побежал вверх по Штабной в сторону Красной.

Глава семнадцатая

До вечера было еще далеко, а город уже погрузился в нечто серое, мглистое. Тяжелые облака заволокли небо. Они, точно льдины, плыли с севера. Ветер вздымал с мостовых сор и пыль. Деревья гнулись долу. Сильный, смятенно-встревоженный шум ветра навевал жуть. Обыватели наглухо закрывали ставнями окна, запирали калитки и ворота.

Ивлев, не заходя домой (с родителями он простился до встречи с Глашей), направился в гостиницу «Лондон».

А вдруг с приходом красногвардейских отрядов Глаша и Леонид Иванович станут делить весь мир на своих и не своих и он, Ивлев, сделается для Глаши чужим?.. Эта мысль еще более обострила горечь.

Двадцать шесть лет, по сути дела, не знал он Глаши и жил не тужа. Почему же теперь все так убийственно без нее? Или в самом деле нет никого лучше и дороже Глаши?!..

У входа в гостиницу «Лондон» уже не стояли часовые, и только в вестибюле Ивлев наткнулся на толстого носатого армянина — владельца гостиницы.

— Значит, не совсэм ушли! — засуетился тот. — А что делать бэдному Карапету: три номера завалено револьвертами… — Двойной подбородок толстяка трясся, как студень. — Пожалуйста, забэрите… не оставляйте пистолетов. Нельзя оставлять…

В вестибюль вбежал Однойко:

— Черт знает что! Я уже больше часу жду тебя. Все давно ушли. Этак мы угодим как кур в ощип. Пошли скорей! Кони за углом…

И не успел армянин охнуть, как Однойко вывел Ивлева из вестибюля.

— Сегодня ночью кто-то кокнул сотника Терещенко у вокзала, — впопыхах рассказывал Однойко. — В атаманской конюшне осталась его кобылица. Вот я и прихватил ее для тебя. Отличная лошадь!

Кобылица стояла привязанная к трамвайному столбу рядом с серым конем Однойко. Она действительно оказалась отличной лошадью гнедой масти, с густой рыжей гривой.

— Ну, помчались! — Однойко вскочил на своего коня. — Филимонов уже давно за Кубанью.

— А мы куда? — с тоской спросил Ивлев.

— Тоже в аул Тахтамукай!

Трамваи перестали ходить. Все магазины закрылись. Публика исчезла с Красной, и только кое-где у ворот дворники, кухарки чего-то с нетерпением поджидали. Глядя на Ивлева и Однойко, ехавших рысью, они говорили:

— Видать, отставшие…

— Но мы будем не последними, — сказал Однойко. — Немало офицеров еще сегодня утром пошло в отпуск, и уже дома или в гостях они узнавали о приказе Покровского. Есть, вероятно, и такие, которые и по сию пору ничего не знают…

Ивлев, думая о Глаше, спросил:

— Когда же был отдан приказ об оставлении города?

— Сегодня в полдень. Поэтому для многих это полная неожиданность.

— Ну а что же Эрдели?

— Филимонов не послушал его и подписал приказ. Решено ждать Корнилова за Кубанью.

— Это же вопиющий идиотизм! — возмутился Ивлев. — Оставить город, богатый складами провианта, арсеналом, и бежать за Кубань… И это в ту пору, когда Корнилов идет сюда!

Однойко удрученно опустил голову.

— Когда мы восемнадцать дней тому назад оставляли Ростов, то у нас впереди был Екатеринодар. А теперь что? — Ивлев выругался. — Остолопы! Кретины!.. Сейчас и у кубанцев, и у корниловцев ничего, кроме цепи Кавказских гор… Совершенно непроходимой в зимнее время!

У Екатерининского сквера Ивлев и Однойко нагнали кавалерийскую колонну офицеров. Колонна, состоявшая примерно из двухсот всадников, шла почему-то в сторону Дубинки.

— Куда вы? — спросил Однойко у штабс-капитана, замыкавшего колонну.

— Присоединяйтесь, господа! Мы в Туапсе. Командует нами полковник Кузнецов.

— Значит, отряд кубанцев распадается на части, — констатировал Ивлев.

— Да, дела-а, — невесело согласился Однойко.

И повернул на новороссийскую дорогу, огибающую городской сад. Гнедая последовала за серым конем Однойко.

Городской сад сейчас, в сумерках, поражал убогостью зимней наготы. Вчера тут пахло апрелем. В спокойном небе блаженно лежали облака, легкие, почти прозрачные. А сегодня сильный ветер гудел меж осин, тополей, каштанов, раскачивая стволы и трепля голые ветки. Над садом, низко клубясь, ползли сизые холодные облака.

У моста через Кубань происходило столпотворение. Повозки разом по две, по три в ряд рвались вперед и на узком мосту застревали. Кони, подхлестываемые возницами, становились на дыбы. Ломались дышла, рвались постромки. Раздавалась лихая перебранка…

Глава восемнадцатая

В квартире Леонида Ивановича собрались члены екатеринодарского большевистского подполья.