Закат в крови
(Роман) - Степанов Георгий Владимирович - Страница 132

Отлично владея русским языком, лейтенант Эрлиш чаще всего обходился без Ивлева как переводчика. И последний, пользуясь досугом, сидел дома, читал Блока, думал о Глаше, о революции и наконец взялся писать юнкеров-пулеметчиков, оставленных во главе с капитаном Огневым на кожзаводах.

«Эти молодые люди, — думал Ивлев, — встав насмерть, должны звать к самопожертвованию, родить в груди каждого горячую решимость… В людей вложено чувство соревнования. Многие не могут слышать без сердечного волнения рассказы о проявлениях героизма. От этих рассказов воспламеняются и испытывают сильную жажду в чем-то повторить героев. Значит, и мои юнкера-марковцы, возможно, будут возвышать стремление ко всему высокому…»

Повторяя слова Гераклита: «Павших на войне почитают боги и люди» Ивлев в последние дни почти не отходил от мольберта. Пришел Шемякин. Ивлев тотчас же, чтобы друг не увидел незаконченную работу, повернул полотно лицом к стенке.

Шемякин нахмурился.

— Не обижайся, — сказал Ивлев, — как только завершу вещь, покажу ее тебе первому. Ты скажешь, удалось ли мне возвеличить подвиг юнкеров-смертников? Это надо сейчас сделать во что бы то ни стало. Момент требует героически-вдохновляющего произведения.

— Видишь ли, — продолжал хмуриться Шемякин, — русская буржуазия полна непрошибаемого эгоизма. Ты сам говорил и возмущался тем, что ростовские толстосумы, самые богатые на Юге России, дали на содержание Добровольческой армии всего-навсего две тысячи рублей, намного меньше того, что вскоре, в том же 1918 году, взял с нее Макс Шнейдер в свое личное пользование.

— Значит, ты хочешь сказать, что нет смысла сражаться за шкурников-жмотов? — спросил Ивлев.

— Нет, я хочу сказать больше. Мне хочется подчеркнуть, что рабочий класс щедрее в отношении своей Красной Армии. Да, он всегда более способен на самопожертвование, нежели буржуа. Он все отдает гражданской войне. А богарсуковы и тарасовы, квасовы и посполитаки скаредны, обжорливы и даже теперь пекутся прежде всего о наращивании капиталов. Больше того, втягивают в свои спекулятивные махинации боевых офицеров, заставляя их сбывать партии военных сапог, шинелей и прочего обмундирования…

— Каждое растение имеет своих паразитов, но большинство растений дает плоды, — упорствовал Ивлев. — Добровольческая армия, несмотря на червоточину, среди хаоса пролагает путь вперед. Нашей молодежи не хватает лишь вдохновляющих речей и веры. Вообще она хочет идти и жить с теми, кто выше нас…

— У белого движения великих идей не было и не будет! У него нет и великого вождя.

— Почему? — Ивлев поднялся со скамьи и подошел вплотную к Шемякину.

— Величие вождя определяется величием идеи, которую он воплощает и несет, — раздельно проговорил Шемякин.

— А разве у белых не может родиться великой идеи? Нет, я живу сейчас в предчувствии появления выдающегося ума. Он не может не появиться. Он необходим…

— Я согласен, что он необходим. Но контрреволюционная партия не может выдвинуть из своей среды человека со всеобъемлющим сердцем, исполненным стремлений ко всему новому. Она не способна дать вождя, который был бы не враждебен общему благу, потянул бы за собой миллионы, стал бы выразителем лучших чаяний народа.

— А у большевиков есть ли такой вождь? — спросил Ивлев.

— Тебе, человеку, политически не слепому, этого можно было и не спрашивать. Ты сам отлично чувствуешь, что он у них есть. Его творческий дух вбирает в себя всю свою эпоху, магнетизирует массы, действует миллионами рук, воплощается во многих лицах. И у него есть крепкие соратники-единомышленники, целая партия единомышленников, целеустремленных, глубоко преданных своей идее, верящих в собственные силы и будущее!

— Ого, это уже целый дифирамб! — воскликнул Ивлев.

— А разве ты мечтаешь не о таком многогранном вожде? — спросил Шемякин. — Разве тебе не хочется видеть впереди себя такого мудрого, для ума которого открыта вся земля?

Ивлев смущенно опустил голову.

13 февраля Кубанская рада постановила не позже марта созвать в Екатеринодаре конференцию из представителей Дона, Кубани, Терека, Дагестана, Крыма, Армении, Азербайджана.

Кубанцы решили, если Деникин своей односторонней политикой, не учитывающей интересов отдельных народов, отпугивает многих, то они, создав своеобразную федерацию Юга России, сумеют привлечь к белому движению и армян, и азербайджанцев, и крымских татар, и чеченцев, и ингушей, и осетинов…

— Нашим лозунгом будет «через федерацию к единой России», — говорили лидеры рады.

Однако, опасаясь за свое «единоначалие», Деникин категорически запретил созыв намеченной конференции.

— Он совершает одну роковую ошибку за другой! — негодовал Ивлев.

— Но благодаря Деникину на сегодняшний день численность Добровольческой армии простирается до сорока тысяч штыков и сабель, — заметил Однойко. — Имеется в армии около двухсот орудий, 8 бронеавтомобилей, 7 бронепоездов и 29 самолетов… Все эти данные я видел собственными глазами в сводке Романовского, адресованной атаману.

— Всего этого ничтожно мало! — Ивлев безнадежно махнул рукой. — У красных в двенадцати армиях насчитывается по данным нашей разведки 880 тысяч бойцов. Это значит, вооруженных сил у них больше, чем у нас, почти в двадцать раз… Как же можно отказываться от союза с горскими и закавказскими народами?

В то время как в голодных степях Астрахани катастрофически гибли остатки Одиннадцатой Красной Армии, на севере Донской области успешно развивалось наступление советских войск.

Атаман Краснов писал Деникину: «На Севере нас побеждает не сила оружия противника, но сила его пропаганды».

В январе на Дону начались жестокие морозы, со снежными вьюжными днями и метелями по ночам, и 30 января еще 4 полка донских казаков перешли на сторону красных.

Утешая Краснова, Деникин говорил:

— Против большевистской пропаганды мы устроим контрпропаганду, особый отдел, целое министерство агитации и пропаганды.

— Интересно, какие идеи предложит Деникин пропагандировать? У него же за душой ничего, кроме «Единой неделимой», — иронизировал в кругу своих близких Краснов.

Сыпной тиф начал основательно пощипывать и ряды Добровольческой и Донской армий. Нужна была частая смена белья, но его не было, нужно было мыло, но интенданты не довозили его до армии, нужны были лазареты, но их не успевали открывать и оборудовать.

Сыпным тифом болели не одни рядовые казаки, офицеры, от тифозной вши не уберегли даже командующего Кавказской армией барона Врангеля, а на Дону — генерала от инфантерии Иванова…

И 29 января в Новочеркасске, когда торжественно служили панихиду по поводу годовщины со дня смерти атамана Каледина, тут же рядом в кафедральном соборе шло отпевание умершего в тифозной горячке старого генерала Иванова, во время мировой войны командовавшего Юго-Западным фронтом.

Красная Армия к этому времени заняла весь Верхне-Донской округ, вошла клином в Донецкий округ, весь Хоперский округ и северную часть Усть-Медведицкого округа…

Побывав в Новочеркасске, генерал Пуль вскоре уехал в Лондон и там, после доклада в военном министерстве, был немедленно отстранен от ответственной должности начальника английской миссии при Добровольческой армии. Черчилль, военный министр, дал понять, что Англии нужен в России более строгий и более требовательный представитель, нежели Пуль. 3 февраля в Екатеринодар прибыл сухой и точный бригадный генерал Бриггс, и вслед за ним 6 февраля в Новороссийск пришло одиннадцать английских судов с грузом в 60 тысяч тонн.

Вместе с танками, орудиями, самолетами было доставлено немало шинелей, френчей, брюк, ботинок.

Английские войска под командованием Томсона, находившегося с ноября в Баку, в январе заняли Петровск.

Деникин, боясь, что Томсон захватит богатый нефтью район, поспешил двинуть войска на город Грозный.