Закат в крови
(Роман) - Степанов Георгий Владимирович - Страница 114

Высокое кресло, в котором в тот день сидела Глаша, стояло на прежнем месте, у полуоткрытого окна. Долго, стараясь припомнить со всеми подробностями Глашу, Ивлев глядел на кресло. И к своей радости, действительно стал видеть ее так ясно, как ему хотелось.

И тогда Ивлев уверенно и размашисто начал писать, лишь иногда прерывая работу словно для того, чтобы лучше разглядеть девушку в той естественной и непринужденной позе, в которой она четыре месяца назад сидела, держа на коленях гитару.

Часов семь-восемь художник держал себя в необыкновенном состоянии предельного напряжения, пока не отложил палитру: теперь не одни глаза, а все в Глаше принималось его разгоряченным воображением.

В комнату вошел Сергей Сергеевич и изумленно замигал глазами:

— Когда же ты успел завершить портрет?

Истратив силы, уставший, опустошенный, Ивлев сидел у мольберта и молча наблюдал, как отец отошел в дальний угол мастерской и, присматриваясь к свежим, непросохшим краскам, не переставал восхищаться:

— Алеша, да ведь она как живая!

В этом возгласе Ивлеву даже почудился конец того оцепенения, в каком пребывал Сергей Сергеевич после похорон Инны. Да и сам Алексей, кажется, почувствовал, как перестала давить его грудь нестерпимая горечь его личной причастности к гибели сестры.

Ивлев докладывал Деникину и сидевшему в его кабинете Романовскому о результатах опроса многих жителей Екатеринодара, станицы Елизаветинской и Гначбау.

— Колонисты-немцы сказали красноармейцам Темрюкского полка, занявшего Гначбау, будто офицеры-корниловцы зарыли в поле сундук с кассой и какие-то драгоценности…

— Вот оно что, — заинтересовался Деникин и наклонился над планом участка захоронения, принесенным Ивлевым.

— Красноармейцы пошли цепями по полю, — продолжал поручик, — и вскоре набрели на могилы Корнилова и Неженцева…

— Но как они могли опознать Лавра Георгиевича?

— Его признала наша сестра милосердия, остававшаяся в Гначбау. Тело Лавра Георгиевича сразу же отправили в Екатеринодар.

— Значит, без наших не обошлось. — Деникин нахмурился. — Что было с трупом здесь, в Екатеринодаре, я уже знаю. Мне показывали газету красных… Могу только сказать, что Лавр Георгиевич был фатально невезучим человеком. Даже больше, чем Духонин. Убитого Духонина офицеры все-таки выкрали у разъяренных солдат, тайком увезли в Киев, где с почестями погребли на кладбище у Аскольдовой могилы…

— Ваше превосходительство, — Ивлев положил на стол фотографию, — пожалуйста, взгляните… Здесь, на углу улиц Бурсаковской и Гимназической, во дворе гостиницы Губкина, в гробу запечатлен Корнилов. Лежит он на телеге немца из Гначбау Давида Фрука.

Деникин надел очки:

— Да, на телеге Лавр Георгиевич… Эта фотография кладет конец всем сомнениям. Откуда добыли ее?

— У американского корреспондента Гана. Она была ему подарена на станции Тихорецкой неким Чистовым. Посмотрите на обратную сторону. Чистов удостоверил ее собственной печатью.

— В самом деле. — Деникин взял карточку в руки и прочел: — «На память товарищу американцу Аксею Гану от командующего Кавказской армией. Чистов 23/4 1918 г.» А в середине круглой печати означено: «ГЛАВКОМ ЧИСТОВ». Сколько же у красных главкомов? — Карие глаза генерала сощурились в легкой усмешке. — Поручик, оставьте фотографию мне. — Командующий извлек из стола туго набитый бумагами черный портфель с двумя плоскими никелированными замками. — Вот сюда я собираю самые любопытные документы русской смуты. Они пригодятся для будущих историков…

Деникин защелкнул портфель на оба замка, вернул его в ящик письменного стола.

— А когда же вы покажете нам портрет Лавра Георгиевича? — спросил он. — Его наброски вы делали еще в Мечетинской.

— Он так и остался у меня в набросках, — ответил Ивлев. — Для работы над портретом нужны досуг, уединение.

— Это я вам предоставлю. Садитесь, пожалуйста. — Деникин указал на кресло перед столом. — Хочу спросить, как вы думаете написать Лавра Георгиевича? Ведь вы, как никто другой, хорошо знали его.

Ивлев помолчал. Перед его мысленным взором возник Корнилов, рассматривающий в бинокль через окно своей комнатушки пригород Екатеринодара.

— Мне особенно памятен Лавр Георгиевич в раннее утро тридцать первого марта перед своей гибелью. Стоит он неподвижно и пристально смотрит в окно. В его узких глазах чернота, мрак…

— А может быть, вы изобразите Лавра Георгиевича, верхом объезжающего колонны войск? — предложил Деникин. — Позади него конвой из текинцев. Как и другим участникам «ледяного похода», мне он особенно памятен в эти моменты инспектирования армии. Будь я художником, то непременно изобразил бы, как по широко разлившемуся весеннему половодью вброд идет Корниловский полк. Офицеры в фуражках разных родов войск, в папахах, казачьих шапках. Вода по колено. Полы потрепанных шинелей подоткнуты за пояс. Идут, понуро опустив голову. И вдруг перед ними вырастает Корнилов. Офицеры разом подтягиваются, приободряются, глубокая вера в него воодушевляет и вливает в них силы… По душе ли вам такой сюжет?

— Видите ли, ваше превосходительство, — боясь, что его прервут, быстро заговорил Ивлев, — последнее время некоторые военачальники, такие, как Покровский, своими репрессиями низводят все наше дело к карательной экспедиции. Вера иссякает. А мы теперь не выдвигаем захватывающих идей, способных увлечь за собой и солдатские и трудовые массы…

— Ничего, поручик, не унывайте! — Генерал добродушно улыбнулся. — Мы в ближайшее время создадим огромнейшее учреждение, этакую грандиозную фабрику пропаганды. Ее листовками, плакатами, лозунгами, воззваниями забросаем всю Россию. — Деникин поднялся из-за стола. — Для работы в этом учреждении привлечем политических деятелей, лучших писателей, журналистов, художников, ученых, профессоров. Как назовем учреждение, я еще не знаю, не в названии дело. Главное — побить большевистскую пропаганду. Уже сейчас в Екатеринодаре и Ростове профессор Соколов ведет переговоры с видными представителями русской мысли и искусства. Нет, мы в самом ближайшем времени развернемся вовсю!

— Все это утешительно, — согласился Ивлев, — но, ваше превосходительство, нужно выдвинуть главную идею, за которую мы сражаемся…

— Она мною уже провозглашена: за великую, неделимую, единую Россию! Разве выше этого есть что-либо? — Деникин дал понять, что заканчивает разговор с адъютантом. — Посмотрите, как поднялось казачество Дона и Кубани… В борьбе за Россию мы вышли на большую дорогу. Первое дело теперь — умно заниматься военными делами, побеждать оружием.

Глава двадцать пятая

В сентябре умер генерал Алексеев, считавшийся верховным руководителем Добровольческой армии. А за пять дней до этого Ивлев прочитал в газете «Вольная Кубань» о кончине в Новочеркасске жены Корнилова.

А ведь еще и года не прошло после памятного вечера с пельменями и злополучным гривенником! Все, кто ел те новогодние пельмени, уже отошли в другой мир: Неженцев, Корнилов, Марков, жена Корнилова, Алексеев. Остался он, Ивлев, один. «Не витает ли смерть над каждым из нас? Не хоронят ли мертвые мертвых? — неотвязно ворошилась в голове Ивлева трагическая мысль. — Почему я надеюсь, что восемнадцатый год не будет и для меня последним?»

Гроб с телом Алексеева под протяжные звуки похоронного марша вынесли на руках и поставили на лафет пушки Деникин, другие генералы, атаман Филимонов. Процессия медленно двинулась по Екатерининской улице.

Впереди офицеры несли пять венков — от командования Добровольческой армии, от Кубанского войска и правительства, от дивизий. Венок от так называемой партии «Народная свобода» нес Родзянко вместе с каким-то маленьким темнобородым господином в черных очках.

В шествии участвовал полностью Корниловский полк, расквартированный в Екатеринодаре.

Толпа провожающих растянулась на несколько кварталов и сейчас текла пестрым потоком через кирпичные триумфальные ворота, некогда воздвигнутые на углу Котляревской улицы в честь Александра III.