Легенды о проклятых. Обреченные (СИ) - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 41

Дернуть за затылок к себе, сатанея от ее пьяного взгляда, от извивающегося тела, возбужденная снова до предела, до невыносимости, трясучки этим взмокшим золотистым великолепием, торчащими красными сосками и ее наглыми словами. Красивая до безумия маленькая лассарка. Бесстыжая и такая невинная. Моя. Отдавшая мне свою девственность и свою душу. И мне хочется отыметь в ней все. Запачкать и заклеймить нашим пороком.

— Ласкала…а я буду трахать, девочка.

И спиной к себе, толкая на камень, прогибая в пояснице, зверея от вида округлой попки и тонкой талии, которую можно обхватить моими ладонями. От ямочек над ягодицами. Зашипела от вида стройных ножек и складочек между ними.

— Войду в тебя и жадно отымею. — скользнуть в жаркую дырочку одним пальцем и прикусить ее позвоночник, укусами вдоль него вверх, под первые толчки, — Чувствуешь?

За волосы на себя, заставляя прогнуться еще больше и зверея от ее стонов и мягкости кожи на плече, в которую впиваюсь зубами. Ладонью на нежное горло и вонзиться в нее уже двумя пальцами:

— А так, маленькая?

И меня накрывает от каждого толчка, от ощущения шелковистых стенок и от ее легких спазмов удовольствия. Маленькая тесная девочка.

Наращивая темп и сжимая пальцы все сильнее на ее шее, погружая большой в приоткрытый рот.

— Такая горячая. Тебе нравится? Нравится? А вот так? — под ее громкий стон вхожу сразу тремя. И толкаю за затылок вперед, скользя рукой себе между ног…Хочу большего. Я хочу сегодня намного большего. Я хочу стать ее. Хочу ее грязь в себе. Остановиться и развернуть лицом. Мокрыми пальцами по ее губам, мокрыми и дрожащими. Склониться к камушку соска и одновременно с этим обвить свою талию ее стройной ногой. Притянуть одну руку к своей груди, а другую к себе между ног. За волосы удерживая и глядя ей в глаза…открыв широко рот, обезумевшая от возбуждения.

— Вместееее, — языком по опухшим губам, направляя ее пальцы в себя и резко проталкивая в нее свои, чтобы застонали вдвоем.

— Быстрее, девочка. Трахни меня…когда я в тебе.

И начать таранить ее тело, как ошалелая, чувствуя, что сейчас меня сорвет снова… чувствуя наполненность ею… и наполняя ее собой.

— Где заканчиваюсь я и начинаешься ты…знаешь?

Ритмичными толчками-ударами, цепляя клитор и извиваясь на ее пальцах…

— Здесь…когда ты во мне, а я в тебе…им иммадан…лаана…меня разрывает.

Сжимая ее грудь и остервенело двигаясь в ней, закатывая глаза от запредельного кайфа, от накатывающих волн оглушительного экстаза.

— Сейаааааас, — криком, глубоким толчком в ее тело и судорожными сокращениями вокруг ее пальцев, так, что все тело раскрошило в пепел от мощного оргазма.

Она открывала меня для меня же самой. Открывала с первой же нашей встречи, с первого взгляда, которым опалила мгновенно и безжалостно, которым сожгла меня прежнюю, чтобы возродить для себя другую. Ту, которая, словно животное вечно голодное, будет готово отдаваться ей снова и снова. И каждый раз без остатка. Каждый раз дотла. И я понятия не имею, какой саананской силой обладает велиария Валласа, если ей удается одновременно сжигать меня и создавать. Заставлять подставлять себя ей. Выгибаться, готовой принять в себе так глубоко, как она решит. Ее пальцы, ее язык, и дрожаааать… снова дрожать от возбуждения, накатывающего, потому что это она. Потому что я с ней. И она злится и хочет доказать мне же и себе, что я принадлежу ей одной. Насаживаться на ее пальцы, выстанывая в унисон, кусая до крови губы и плача огненными слезами от каждого грубого слова. Стегает ими, это бешенство возбуждения, подгоняя вперед.

И потом рычать наравне с ней диким волком, нагло врываясь в нее пальцами и тут же всхлипывая, чувствуя такие же толчки в себе. Вместе. Одно целое. И я тоже не понимаю…я тоже не знаю, Далия, в каком месте мы с тобой сплелись настолько прочно, что ни мечом не разрубить, ни руками отодрать. Подаваться бедрами навстречу ее пальцам, ожесточенно овладевая ею своими, сквозь слезы глядя на ее лицо, перекошенное адской страстью. Вжимаясь в нее, чтобы, склонив голову, вцепиться зубами в плечи, и закричать…закричать с сомкнутыми на ее плоти зубами от наслаждения. Совместного. Нет. Одного на двоих. От наслаждения, взорвавшего весь остальной мир. Только я и она напротив меня…нет. во мне. А я в ней. Так глубоко. Так крепко, что не разорвать.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. РЕЙН. ДАЛИЯ

Она все же приползла на четвереньках…жалобно скуля и оттопыривая голый зад, приглашая вкусить ее потрепанное, но все еще такое желанное естество, скреблась в дверь, ломала когти и выла кровавыми слезами, пока я не распахнул нараспашку ворота и не втянул ее за волосы, глядя в пустые глазницы. Сжалившись над ней и над собой.

Ну что, сука лживая, последний раунд? Если ты снова мне солгала, я перекручу тебя в фарш и отдам волкам. Не думаю, что она испугалась, из нас двоих страшно было лишь мне. А ей…ей все равно, ведь у нее таких как я — бесконечность…Это у меня она была одной-единственной.

Да, я таки взял ее с собой — суку-надежду. Засунул за пазуху и прикрыл ее тщедушное тело тулупом, седлая коня и глядя, как Далия вскакивает на своего, надевая перчатки и заматывая голову шарфом, как и пол лица. Я ухмыльнулся, когда мы оба натянули поводья — два одиноких путника в метель отправились искать еще одну дрянь, которая практически издохла на этой земле, но нам сказали, где она прячется. Где зарыла свои бесценные телеса наша с маалан правда. И мы с голозадой шлюхой-надеждой, спрятанной у меня за пазухой, искренне надеялись, что, когда найдем вторую, все же если и не разбогатеем, то хотя бы не сдохнем.

Снег начался еще ночью. Плотной белой стеной валил, закрывая обзор и обжигая лицо ледяными иголками. Но мне нужна была правда, а Дали не хотела меня отпускать одного. Возможно, она, как и я, хотела понять, жива ли та сучка, о которой все пафосно говорят, но мало кто видел и мало кто сам мог бы ее породить. Я же породил за эту ночь десять таких и сам же их убил. Мне казалось, я сам умирал вместе с ними и болезненно срастался из ошметков мяса в подобие себя самого. Если снять с меня кожный покров, то я буду испещрен багровыми рубцами, как мертвецы на столах саананских лекарей или мадоров.

Дорога, которой на самом деле в такую метель уже не было, вела нас через ту самую цитадель, из которой мы бежали всего лишь два дня назад. Поначалу мы хотели ее обойти вдоль кромки леса, но потом решили, что в такую погоду ни один дозорный нас не увидит. Я прикрыл глаза рукой от снега, высматривая вдалеке огни на стене и на башне, но не увидел ни одного. Осадил коня, вглядываясь еще пристальней, позволяя волку увидеть больше, чем человеку…увидеть и почувствовать. Как и я ощутил холод уже изнутри и давящее ощущение надвигающейся беды. Нечто, не поддающееся пониманию, нечто, подвластное лишь чутью зверя.

Резко посмотрел на Дали, а она — на меня. Ударил коня шпорами в бока и помчал к цитадели, она — за мной. Слова друг другу не сказали, пригнулись к гриве, прикрывая лица от снега шарфами. И чем ближе мы подбирались к воротам, тем отвратительней становилось чувство тревоги. Я еще не мог понять, что именно меня так настораживает. Как и Дали. Только мне не нравилось, как пахнет воздух вокруг нас, и не нравилась кромешная тишина, забирающаяся ледяными щупальцами предчувствия за воротник, поглаживая затылок и сжимая его клещами. Бросил снова взгляд на сестру. Вместе посмотрели на башню — ни одного факела. Саананщина какая-то. Словно в цитадели нет ни души. И запах…точнее его полное отсутствие. Как будто сто лет никого не было здесь. Теперь мы медленно направили коней к опущенному мосту и поднятым зубьям ворот. Снег хрустел под копытами оглушительно громко в той тишине, что нас окружала. Хрум-хрум-хрум. Эхом где-то под сводами башен.

Далия выдернула с лязгом меч, а я, прищурившись, оглядывался по сторонам, стараясь понять, что именно могло произойти за какие-то два дня.