Не оставляющий следов: Обретение (СИ) - Воробьева Елена Юрьевна - Страница 111

Что же, такое признание дорогого стоит. Но как завернул, а? «Безграничной – в определенных пределах» – я покатал фразу на языке. Красиво, демоны забери! И рамки определил, и уважение проявил: эта услуга стоит дороже, чем снятие с крючка незадачливого отпрыска высшей семьи. Торг идет в мою пользу: мато-якки останутся обязанными мне. От таких предложений не отказываются!

– Кстати, – гость уже уходил, получив согласие, но чуть задержался в дверях. – Наш недостойный товарищ сидел в одной камере с известным вам Бубалом Вайшиндасой, ныне покойным…

А это еще кто? Прямо день воспоминаний какой-то у нас сегодня. А! Бубнежник Бу, незадачливый грабитель-ловелас, жертва детских игр в детектива. Но, постойте, ведь он был молод и силен и не мог за пару лет так просто сгнить на нарах…

– Покойным? – утвердительный кивок только усилил недоумение.

– Пожалуй, я пришлю именно этого товарища, чтобы передать сведения о пропавших, которые мы смогли собрать. В кабачке Умина… – гость лукаво улыбнулся, демонстрируя осведомленность о моих прежних пристрастиях. – Вы ведь любили там трапезничать?

Ох-ох, как все непросто, оказывается. Прошлое не оставляет меня, тащится следом, как громыхающая жестянками веревка, привязанная к кошачьему хвосту. Значит, что-то было не доделано, какие-то узлы не развязаны.

– Хорошо, – кивнул я. – Я буду ждать его завтра в полдень.

Кстати, прекрасный повод посетить любимые прежде места и вновь окунуться в повседневную жизнь квартала Ворон. Раньше, когда не было слуг, днем мы с Доо регулярно ходили за припасами в лавку Шаи, а по вечерам я гулял по кварталу или наведывался в кабачок Умина, теперь же за все время после возвращения из странствий ни разу не вышел за калитку. Интересно, многое ли здесь изменилось за два года отсутствия?

Квартал Ворон выглядел усталым и угрюмым, будто потерявшим смысл бытия. Я растворился в его улочках, два года назад казавшихся патриархально-сонными, а теперь вызывающими какую-то необъяснимую тревогу, слился с окружающим пространством, фиксируя состояние на всех уровнях действительности. То ли я научился видеть нечто, прежде ускользавшее от моего внимания, то ли и в самом деле изменилось что-то в реальности. Купол неба, казалось, стал крепче и тверже и уже не грозил внезапно прорваться под давлением энергий изнанки. Можно предположить, что и сюда дошли изменения, вызванные укреплением грани над Камнями силы. Но лучше не стало: мутная злая волна словно подпирала границу изнутри, затаившись средь улиц и ища выход в Запределье. Подхваченный ее потоком, плыл, угадывая прежний облик заметно потускневших домов и время от времени учтиво кивая редким прохожим. Пару раз замечал, как пустые глазницы деревянных фигур духов-покровителей, подпиравших крыши жилищ, заливает потустороннее болотное сияние… Прошел мимо домика Дэйю: он один сиял, как осколок драгоценного камня, зажатый в тисках грубой оправы улицы, приветственно махал мне из окон легкими занавесями, блестел черепицей. Стало чуть легче дышать. Квартал-старый воин будто стряхивал вековой сон, в который был погружен. Чем нам грозит его пробуждение?

Тревога не отпустила, даже когда толкнул дверь кабачка Умина. Маленький зал был почти пуст, проход в сад закрыт. Где же завсегдатаи? Я ведь помню, что раньше здесь было не протолкнуться от посетителей. В первый момент не узнал кабатчика, ворочающегося за стойкой, как медведь. Широкие плечи опущены, крепкие мышцы заплыли жиром, в смоляных кудрях запуталась пыльная паутина седины – всего-то два года отсутствия, а какие перемены! В улыбке теплилась слабая тень былого радушия – похоже, Умин меня не вспомнил, но гостеприимно махнул рукою, приглашая внутрь.

Худой бледный человек с татуировкой розничного торговца-лоточника ждал за угловым столиком с непременным кувшинчиком легкого сливового вина и глиняной чашей. Плоское блюдо с аккуратными квадратиками сочащейся медом пахлавы... сладкоежка, однако. Присмотрелся: черты лица приятные, даже симпатичные, движения рук экономные и уверенные, лишь взгляд настороженный, колючий. Костюм недорогой, но чистый и хорошо пригнанный по фигуре, не стесняет движений. Осанка прямая, но сидит будто на иголках, подергиваясь.

Присел напротив. Посланник мато-якки постарался не выказать удивления, но без особого успеха. Неужели не заметил меня от входа? Настолько неосторожный и неопытный нарушитель закона? Впрочем, я действительно научился сливаться с обстановкой за время странствий, поэтому не буду делать поспешные выводы о его квалификации и специализации.

– Добрый день, – он почтительно склонил голову.

– Добрый, – я кивнул в ответ. – Пейте, пейте Ваше вино, пожалуйста, не стоит из-за меня прерывать столь приятное занятие.

Он, не торопясь, допил налитое и отцепил с пояса сумку.

– Здесь все, что мне велено вручить, почтеннейший.

– Прекрасно, – подвязал сумку к своему поясу. – Через неделю в это же время встретимся здесь.

– Просили передать, что в тот момент, когда Вам нужна будет помощь или информация, можно потребовать встречи с любым из нас. Умин доставит сообщение.

Подозрения в том, что кабатчик шпионит за посетителями, зародились не сегодня. Возможно, он поставляет сведения не только теневому правлению квартала – десятник Гёро, помнится, тоже чувствовал себя здесь в своей тарелке, когда вкушал кайджунскую кашу жарким летним полднем два года назад. Здесь чесали языки не таясь, не следя за словами. Обычные, на первый взгляд, сплетни… но и из них, при желании, можно почерпнуть много полезного. Я кивнул, показывая, что услышал собеседника, и продолжил разговор.

– Мне поручились в том, что смогу от вас узнать о судьбе нашего общего знакомого…

– Да, – он деловито вытер рот рукавом, смахнул с отворотов крошки пахлавы и заговорил практически сухим языком протокола. Только в уголках рта таилась издевка. – На хату зашел по ошибке, естественно. Взяли на понташке и ненадолго закрыли, для урока. А ведь я дурью никогда не барыжил, явно мартышки сбросили, что с псами повязаны. Подстава была чисто конкретная. С хозяином, конечно, перетерли как надо: не такой уж я олень, чтобы отмазу не кинуть, да и у начальства в авторитете, – но чалиться какое-то время пришлось, так масть легла. Там и кореша нашего лепшего срисовал. Рыло он уже распустил не по теме, совсем базар на вздохе не фильтровал…

– Ясно. А теперь, не олень, гнать завязывай и давай четко, по существу, и на бахарском. Не под вас копаю, – оборвал собеседника, не случайно обрушившего на мою голову поток жаргона, – не зашкваришься.

И таким тонкостям ведения беседы можно научиться в придорожных тавернах.

– Добро, – перестал ерничать посланец и внимательно посмотрел в глаза. – Но за ним тоже кто-то стоял. Не наши, зуб даю, – щелкнул по переднему зубу. – Ишаком груженым пошел. И убрали его чисто, незнающий и не поймет.

Не шестерка этот посланник, нет, хотя поначалу играл роль шестерки. Зверь передо мной сидит непростой, опасный: взгляд острый, как осколки стекла. Оскорбился, что используют как курьера, да еще и подробности тюремной жизни заставляют раскрыть какому-то лоху-обывателю? Вероятнее всего. Но такой должен был многое заметить.

– Рассказывай, – вернул разговор в интересующее меня русло.

Бубнежника, прославившегося на весь квартал сватовством к Шае, мой собеседник поначалу и не признал: тот исхудал катастрофически, полысел, дергался на любой шорох. Постоянно хватался за голову и бормотал: «Черная кошка, я не убивал тебя! Уйди, не смотри на меня. Не пей мою душу, я не убивал тебя», – но нечто, что породил воспаленный разум, не оставляло его ни на миг. Даже сокамерники не трогали бедолагу, погруженного в какой-то странный кошмар. Потом вообще начал заговариваться. Твердил то ли имена какие-то, то ли клички … Из знакомых Мельхиора выкликивал, чтобы тот мстительного духа черной кошки прогнал, от алхимика Мунха требовал сонный порошок. Да, все полгода, что в тюрьме пробыл, спать нормально Бу не мог: сидел на нарах, мерно раскачиваясь, все ночи. Еще женщин вспоминал, служанок, с которыми романы крутил, призывал в объятия. А какими словами поносил бакалейщицу Шаю! Будто не унылая кошелка, которую он хотел взять в жены только для того, чтобы заставить пахать на себя от зари до зари, а сама императрица Ксуеман дала ему от ворот оскорбительный поворот. Щипачи и мокрушники замирали в восторге и даже пытались конспектировать.