Аид, любимец Судьбы. Книга 2: Судьба на плечах (СИ) - Кисель Елена - Страница 64

Приложил ладонь к вечно теплому адамантию. Уловил тяжкий, недоуменный гул Гекатонхейров: и чего там не сидится дуракам внутри?! Различил ухмылку Великой Бездны, обжигающую, выворачивающую ненависть узников… Вслушался в многоголосые проклятия, чтобы услышать жалобы того, кто оказался в Тартаре еще до Титаномахии.

– Путь от дворца Эреба, – сказал я. – Родная дочь. Отравленный кинжал в шею. Яд, неопасный для бессмертных – просто вызывающий дикую жажду. Так, что напьешься из лужи мочи, если она будет под ногами. Но под ногами был Амелет.

А Кронова речушка уже тогда текла ледяным ядом и умела отнимать силы. Ненадолго – если это титан.

– Сколько нужно времени, чтобы толкнуть в спину?

Может, она даже не сумела спихнуть его в Тартар. Великая Бездна могла с удовольствием докончить начатое.

Геката стояла в десятке шагов, вцепившись в отравленный плащ. Вуаль взлетала с лица от тяжелого дыхания.

Взглядом чаровницы можно было вскипятить воды Стикса.

– Значит, ты помнишь… о Первейший. Владыка… – вытолкнула, будто с тошнотой. – Или, может: мне звать тебя Эребом? И что ты будешь делать теперь… если помнишь? Сбросишь в Тартар? Сошлешь на Поля Мук? Придумаешь иную кару?!

Сошлю – это точно. К Нюкте бы тебя, чтобы вы вместе задавались дурацкими вопросами: «Что он будет делать теперь?!»

Я зевнул – длинно, прочувствовав всю усталость прошлых ночей. Хотя почему не спал – уже не помнилось.

– Высплюсь.

Взлохматил волосы (ремешок с них остался где-то во дворце у Эреба), смерил внутренним взором расстояние до дворца.

Нет, не буду колесницу звать. Лучше так дотопаю: мир несет бережно, будто на ладонях.

– Неужели века сна не дали тебе долгожданного отдыха, о повелитель? Разве Первомрак мало почивал…

– Немало. Или мало. Навести его в его дворце – и спроси сама. Если разбудишь.

Выражение лица Гекаты окупило все. И таинственные ухмылочки, и ядовитые шепотки на ухо жене (а ты думала, я не слышал, Сотейра?!) – и факел, летевший в меня во время бунта. Даже Гермес – торгаш по натуре и вор по призванию – признал бы: расчет с лихвой.

Какая уж тут вуаль, какая таинственность: шесть рук – дурные метелки, шесть глаз – надутые воловьи пузыри, три рта губами шлепают, а выдавить могут только одно:

– Т-ты… т-ты?! В-владыка?!

– Сотню лет уже Владыка. Попроси водицы у Мнемозины. Царей в лицо нужно знать.

– Как ты… как… что ты наделал?!

Иди, великую Нюкту спроси. Она тебе свою беду с порога выплачет. Заодно можешь ей плащ для мужа передать – пусть вечность полежит, пока не истлеет.

И я понимаю, Геката, что для тебя легче было бы отравить мое тело и спихнуть в Тартар, но характер у меня скверный, а потому – смирись. И припрячь плащик, пока я не взялся за двузубец.

Всё это я выложил взглядом, отодвигая чаровницу в сторону. Она молча покачивала головой – левой, призрачной, телесная так и застыла, недоверчиво оглядывая с головы до ног, как бы не понимая, как она могла упустить усталый вид, ссутуленные плечи, холодную черноту взгляда…

– Почему? – наконец спросила она тихо. – Почему Перс поддался, а ты вышел от Эреба собой?

– Почему Крон в Тартаре, а я нет? Почему правит Зевс, а не Тифон?

Геката медленно опустила на лицо вуаль – теперь были видны только кровавые губы.

С дрогнувшими углами.

– Полноправный…

Вода Амелета пропитывала упавший в нее фарос. Багрец чернел, золотые шарики бились друг о друга. Яд боролся с ядом, прорастая по ткани мелкими огоньками, трон свой могу поставить: эта одежда прилипает к коже и заставляет тебя гореть.

– Отец не был Владыкой, – голос Гекаты был вкрадчив, как прежде: шелестение выгодно глушило подавляемую боль. – Он вошел к Эребу просить совета. Потому что не мог справиться с миром. И он не устоял.

– Да.

Если бы Левка не выпила из Амелета, если бы в отчаянную минуту бунта я рванул не к выходу, а ко дворцу Нюкты за советом, не совладав при этом с миром – что было бы? Одному Эребу известно.

– Насколько быстро ты поняла?

– Быстро. Я видела прежних…

Танат же еще говорил, что к Эребу входили и выходили. Разные. Сколько раз Первейший облекался в новую божественную плоть? Сколько раз плоть, не вытерпев и не вместив могущество Первомрака, швыряла себя в Тартар, рассыпалась прахом, прыгала в Стикс?

Перс оказался крепче других, зато ему не повезло с наблюдательной дочерью.

– Он проклинал меня, пока глотал из Амелета, – мечтательно глядя на растворяющуюся в воде ткань, прошуршала чаровница, – проклинал на два голоса. И когда я сталкивала его – проклинал. Потом он упал, и мир опять сделался свободным…

И тихо, низко засмеялась, хотя грудь ходила ходуном, как от сильного хохота. «Сделался свободным, пока…» – вот, что было в этом смехе.

Правда, неясно, смеялась она над миром, над Эребом или над собой.

Да и неважно. Вообще, все неважно, когда во дворце теплая постель.

Геката что-то проговорила в спину – что-то о том, что знала бы – прихватила бы с собой для меня настоящий плащ. Только не пропитанный ядом, а так… Я отмахнулся, развернулся и зашагал по дороге, норовившей ласковой псинкой подкатиться под ноги.

Голос Трехтелой невнятно навевал какую-то новую битву, но о битвах думать не хотелось: хотелось – о привале и хорошем кратере вина. А битвы – это потом.

О, великий Эреб, твое насмешливое «бесконечность» созвучно отцовскому «рано или поздно», а с ним я как-то справляюсь уже не один год.

Разочарованный Первомрак за спиной храпел во всю мощь, мир глухо ворчал чревами вулканов, а Тартар помалкивал.

Только на плечи давил тихохонько, зараза.

Спать хотелось все сильнее – когда я потерял сон? Семь… восемь дней… Гипнос все жалостно посматривал со своей чашей. Ну, вот теперь пусть прилетает и кропит.

Под ногами с чего-то попадались сорванные асфодели. Вперемешку с нарциссами и темными болотными растениями – ядовитыми, как варева Гекаты, зато не лишенными своеобразной красы. Тени толпились вокруг Белой Скалы, а от дворца к истокам Леты неспешно брели Эрида и Немезида – обе в праздничных одеяниях. Заметили меня – сперва вытаращили глаза и оглянулись на дворец, потом торопливо склонились, пряча коварные усмешки.

Я что – должен был быть во дворце? Или, того хуже – у врат собственного мира (потому что именно туда непонимающе скосилась Эрида)?

И что за праздник сегодня – или в подземный мир прибыли гости, пока мы с Эребом пытались поиграть во владычество?

«Четыре. Восемь. Четыре», – укоризненно отстучало сердце.

Сегодня что – первый день зимы?!

Дворец пылал факелами и сиял драгоценностями – как Олимпийский, до слепоты. Во дворце и его окрестностях было не протолкнуться от ожидающих пира – ведь должен же Аид Гостеприимный и Щедрый делиться радостью от встречи с женой?!

Эвклей, попавшись в коридорах, чавкнул что-то укоризненное – в нужный момент, мол, хозяина не видать…

– Где царица?

Впрочем, что я спрашиваю, и без того ясно, где.

В общей спальне неспешно снимает расшитый цветами фарос, который на прощание набросила на нее мать. К пиру она выйдет в багровом убранстве – олицетворение пламени моего мира, и медь волос, которая сейчас скользит по белым плечам, будет выглядеть раскаленной, как из горна.

И на шее, которую сейчас нежно обвивает ожерелье из маргариток, у нее будут гореть рубины – будут, потом, потому что пир еще не сейчас, ибо нет толку в пирах, на которых муж пожирает жену глазами.

– Твоя вотчина обширна, царь мой, – сказала она, и убрала из волос колокольчик – след венка. – У тебя столько забот. Наши подданные встретили меня хорошо, не волнуйся. Всё твердили, что ждали этого дня с моего ухода и не могли его пропустить.

И нахмурилась, изо всех сил стараясь не дуть губы. Потом с недоумением посмотрела, как я наполняю и осушаю чашу амброзии – иначе уснул бы, не ответив.

– Ждали не только они. Но мне пришлось задержаться.

Гиматий не хотел стягиваться. Вызывающе непраздничный и темный – как прилип к телу, подставляясь под взгляды жены. Под конец я все-таки сообразил – отставил двузубец, который так и норовил слиться с ладонью…