Кийя: Супруга солнечного бога - Черемина Наталья - Страница 20

Она ежедневно выполняла религиозные обряды бок о бок с фараоном и была рядом с ним повсюду. На некоторые парадные церемонии приглашалась Нефертити, когда было необходимо присутствие Владычицы Обеих Земель. Этот титул Эхнатон не стал у нее отнимать, и Кийя, глядя на душевно раздавленную женщину с потерянным взглядом, не думала злиться или завидовать. Ей было достаточно все время находиться рядом с любимым. Но этого было недостаточно ее отцу.

«Ты давно не писала мне, дочка, — укорял Тушратта, — и я бы не знал ничего, если бы не верные люди, сообщившие об особом расположении, что питает к тебе фараон с недавних пор. Почему же ты до сих пор не великая жена и не Владычица Обеих Земель? Почему этот высокий титул остается за опальной Нефертити? Одной любви недостаточно, дочь моя, нужны еще и ее веские доказательства…»

С тех пор, как Кийя стала жить с Эхнатоном под одной крышей, она перестала писать отцу. Она не отвечала на его письма, хотя и прочитывала их. Она знала, что должна окончательно отказаться от тайной переписки, которая вызывала отвращение теперь, когда все желания сбылись и она находится рядом с возлюбленным. У нее не хватало духу навлечь на себя гнев отца, но еще больше она хотела быть до конца честной с Эхнатоном.

Однако это последнее письмо задело ее за живое. Любовь к мужчине затопила ее, вытеснив все остальное, но язвительные слова Тушратты пробудили уснувшую было тягу к власти. Кийя уже знала, как надо выбивать обещания. Во время особенно бурной любовной игры, когда фараон был привязан золотыми шнурами к креслу, с вывернутыми назад руками, Кийя села на него сверху и сказала:

— Почему я до сих пор не главная жена?

Эхнатон, изнывающий от желания почувствовать ее влажные глубины, пробормотал:

— Позже, позже…

— Нет, сейчас. — С этими словами она начала было насаживаться на него, но в последний момент встала.

Фараон застонал от разочарования и сердито спросил:

— Ты дразнишь меня, женщина?

— Не забывай, кто здесь связан, пленник! — ответила Кийя полушутя-полусерьезно и снова насела сверху на самый кончик его словно окаменевшего мужского органа.

— Ммм… Мучительница… Нефертити перестанет быть главной женой только после смерти. Я… не хочу ее смерти.

Кийя выпрямилась и окинула его ледяным взглядом. Эхнатон поспешно добавил:

— Но я придумал выход. Это еще лучше. Иди, иди ко мне… Ты станешь моим соправителем. Я тебя короную как фараона-соправителя, с мужскими атрибутами… Ооо…

Кийя с размаху села на него до конца и принялась круговыми движениями вгонять его плоть в себя.

— За такие шутки я мог бы отправить тебя на казнь, азиатка, — прошептал Эхнатон, когда все кончилось.

— Я не задумываясь пошла бы на смерть, будь на моих губах вкус твоих поцелуев, любимый, — серьезно отвечала она.

Это был долгожданный триумф. В синей мужской короне, в мужской одежде, так хорошо сидящей на ее стройном, сильном теле, Кийя стояла у главного алтаря Солнца и принимала из рук Эхнатона знаки царской власти — цеп и посох. Слезы счастья катились по ее лицу, но она ни капельки не стеснялась их. Вельможи, военные, жрецы били лбами о землю, демонстрируя свою преданность младшему фараону.

За день до церемонии она написала отцу последнее письмо, в котором заявила, что отказывается двурушничать перед своим мужем и господином. Она знала, что за этим последует град писем с упреками и руганью, но на душе было спокойно и светло. Теперь она могла с чистой совестью смотреть в глаза Эхнатону и искренне клясться ему в любви и верности.

В дверном проеме мелькнула тоненькая фигурка. Кийя присмотрелась к дерзецу, посмевшему оставаться на ногах перед двумя царями. Это была Меритатон, старшая царевна и невеста ее сына, Сменхкара. Длинное, узкое лицо девочки, так похожее на лицо ее отца, пылало ненавистью. Кийя усмехнулась. «Где же твоя мать, Владычица Обеих Земель?» — подумала она и, отвернувшись, принялась нараспев повторять гимны-славословия Атону, которые знала все наизусть.

Позже, на царском ложе, она повторяла эти гимны и вплетала в них свои строчки:

Они почти не выходили из своих покоев. Совершив каждодневные солнцепоклоннические ритуалы, они вновь уединялись, чтобы безумствовать. Слуги тревожно переглядывались, когда из опочивальни доносились крики и стоны, в которых уже не оставалось ничего человеческого. Но заглядывать никто не решался — это было опасно. Вообще все старались как можно меньше попадаться на глаза Эхнатону. Фараон приказал ослепить главного архитектора лишь за то, что тот пытался доложить о постройке гробниц.

— Ваше величество, в указанной тобой скале невозможно выдолбить погребальные камеры — слишком хрупкая порода. Надо сменить место на…

— Надо сменить архитектора, который беспокоит Сына Солнца мелочами!

Гонцов, приносивших дурные вести с границ, просто не допускали к фараону. Вассальные князьки, сидящие вокруг северных пределов Египта, взывали в своих многочисленных посланиях: «Пришли нам корабли с воинами! Пришли армию по суше! Пришли же помощь, о царь, прежде чем твое царство падет!» Даже предательство Азиру, верного данника, князя Аморита, не тронуло Эхнатона. Азиру при поддержке хеттский войск провозгласил себя властелином Ханаана, убеждая других вассальных князей не сопротивляться вторгнувшимся хеттам, а присоединиться к ним. Осажденные хеттами и их приспешниками верные города присылали фараону подарки — последнее, что у них оставалось, и молили: «Если ты не можешь ничего дать нам, возьми нас к себе, царь». Со всех концов бывших египетских владений к Эхнатону неслись доносы, сообщения об измене, о вторжении, мольбы о помощи, но он оставался глух.

— Пусть азиаты занимаются друг другом, — поддерживала его Кийя. — В конце концов они перегрызутся и оставят тебя в покое. Пусть твои данники выполняют свои обязанности — шлют тебе дань. Лучше обрати внимание на изменщиков в своей стране. Жрецы проклятых идолов объединяются с областеначальниками, и ты собираешься закрывать на это глаза?

С новыми репрессиями по стране прокатилась волна бунтов. Роптали даже военные. В руках Эхнатона находились лучшая в мире армия и огромные богатства. Подданные желали видеть грозного царя в золотой колеснице, ведущего своих победоносных солдат на войну. А видели болезненного поэта, фанатично истребляющего инакомыслящих. Он мог остановить агрессию хеттов и изменников в самом начале, но он не делал этого. Он сочинял новые гимны и велел уничтожать все упоминания о старых богах. Он молился Солнцу.

В редкие дни, когда он соизволял заниматься государственными делами, его засыпали корреспонденцией. Военачальники, среди которых выделялся горячий Хоремхеб, пытались убедить его прийти на помощь вассалам. Эхнатона это смертельно утомляло.

— Кто пишет? Ах, опять этот Риббади из Библа. Как он мне надоел. Пусть пришлет зерна, и я вышлю ему отряд.

— Зерна, ваше величество? Библ голодает, люди разбегаются кто куда. Там царит хаос…

— Ты, кажется, вздумал спорить со мной, вояка? Или мне показалось?

— Никак нет, мой господин! Приказывай — исполню.

Приказы фараона были часто нелепыми и противоречивыми. Вместо одного города он помогал другому, вместо приказа действовать он отдавал парализующие распоряжения. В конце концов ему это надоело, и он просто махнул рукой. Его ведь ждал его бог. И его Кийя.

Кийю не трогали хитросплетения большой политики. Не слишком доверяя царедворцам, кричащим об опасности, она во всем поддакивала Эхнатону, чтобы не расстраивать его. Письма отца с угрозами и проклятиями она, уже не читая, бросала в сундук с корреспонденцией, стоящий в потайном месте Мару-Атона. Ее вообще ничего не трогало. Ей важно было лишь присутствие рядом с Эхнатоном. Важны были его ласки. Важен был восторг тела и души от близости божественного правителя. Ощущение собственной власти. Это важно. Остальное — пыль.