Ракеты и люди. Фили-Подлипки-Тюратам - Черток Борис Евсеевич - Страница 60

Спустя всего год многие, ворчавшие по поводу крена Королева в сторону космической тематики, оценили его способность предвидения, умение маневрирования наличными силами, способность быстрого привлечения очень широкой кооперации к решению новых задач.

Положительные отзывы мировой прессы, восхваление наших неожиданных для западной общественности успехов иногда вызывали досаду. Остро переживали обиду «неизвестные» главные конструкторы.

В самом деле, каково было Королеву читать перевод из журнала «Quick», который целиком был посвящен «красному сателлиту». Редакция поместила портреты и высказывания выдающихся ученых об «искусственной луне». Это были работавший в Америке с Вернером фон Брауном специалист по жидкостным двигателям Вальтер Ридель, Вернер Шульц — математик из ФРГ, проработавший семь лет в СССР на острове Городомля, и человек, «который смотрит в будущее» — астрофизик доктор Ван Фрид Петри из Мюнхена. Все они приветствовали достижения русских. Но кто эти русские?

Этот же журнал опубликовал фотографии «отца красной ракеты» — президента советской Академии артиллерийских наук А.А. Благонравова и «отца красной луны» — академика Л.И. Седова. Запуск спутника совпал с пребыванием Благонравова на геофизическом конгрессе в Вашингтоне и Седова на конгрессе по астронавтике в Барселоне. Эти два советских ученых получили наибольшее число поздравлений. Их портреты в разных ракурсах обошли всю мировую печать. Не имея прямого отношения к созданию «красной ракеты» и «красной луны», они, тем не менее, не отрекались от присваиваемых им званий «отцов», принимали поздравления и почести. Они отлично знали правду и имена истинных создателей ракеты и спутника. Каждого из них можно было бы обвинить в нескромности, но что было делать, если они не имели права говорить правду?

Особенно возмущался Пилюгин, у которого с Седовым были разногласия по проблемам приоритета в идеях инерциальной навигации. Он любил розыгрыши и на Совете главных не упустил случая заявить: «Оказывается, не мы с вами, а Седов и Благонравов спутник запустили. Давайте введем их в состав нашего совета».

Королев и Птушко, оба обладавшие достаточным честолюбием, имевшие уже академические звания, воспринимали такие шутки и славословия мировой прессы в чужой адрес очень болезненно. Жаловаться по этому поводу, к сожалению, было некому. Келдыш как-то обмолвился, что надо бы при очередной встрече с Хрущевым попросить его о разрешении на участие в международных форумах наших настоящих, а не подставных ракетчиков. Но эта инициатива Келдыша, насколько я знаю, вплоть до самой смерти Королева так и не получила поддержки.

Нам оставалось утешаться такими броскими заголовками в зарубежной печати: «Первый сателлит говорит по-русски», «Почему американцы опаздывают?», «Эйзенхауэр знал о русских ракетах», «Луна, созданная руками человека, вращается вокруг Земли». Все это сопровождалось схемами, фантастическими рисунками будущих спутников, прогнозами и портретами специалистов, среди которых не было ни единого действительного участника создания нашей Р-7 и наших спутников. Немцы, работавшие на острове Городомля, вели себя скромно. Они не претендовали на лавры участников создания первой «искусственной луны». Судя по тем публикациям, к которым мы имели доступ, они не высказывались однозначно о том, кто же на самом деле все это создал.

Впрочем, идущее следом за нами более молодое поколение специалистов пока еще не стремилось к славе. Даже наоборот, окружавшая нашу работу атмосфера секретности и закрытости льстила их самолюбию, удовлетворяя патриотическое чувство личной причастности к великим историческим событиям.

Молодой начальник отдела управления Игорь Юрасов во время моей болезни заменял меня на полигоне. Испытательная деятельность ему явно нравилась больше, чем исследовательская работа в лаборатории. Он пришелся по душе нашему главному испытателю Леониду Воскресенскому. Вскоре после моего появления на работе Королев предупредил меня:

— Передай своему Игорю, «что позволено Юпитеру, то не позволено быку».

СП имел в виду лихое поведение Воскресенского и неумеренное употребление им алкогольных напитков. В этом отношении, по мнению Королева, Игорь Юрасов составлял ему компанию.

— Что касается Леонида, — сказал СП, — то я ему все выговорил и даже обещал пожаловаться Елене (имелась в виду жена Воскресенского Елена Владимировна), а Игоря ты постарайся укротить сам^

Королев не ограничился только воспитательным разговором. Он усилил руководство испытателей. Евгений Шабаров и Борис Дорофеев были назначены помощниками Главного конструктора по испытаниям. Несмотря на небольшие разногласия среди ведущих испытателей, все они работали с полным взаимопониманием и очень дружно.

На полигоне часто бывал глава нашей ракетной электротехники Андроник Гевондович Иосифьян — директор НИИ-627. Не являясь сторонником сухого закона, он, тем не менее, предложил ввести нормирование на употребление спиртных напитков для руководящего состава. Им предлагалась и единица измерения, определяемая «количеством грамм на рыло в час». Это была шутка, но тем не менее проблема алкогольных излишеств на полигоне приобрела такое звучание, что военные власти приказом ввели сухой закон. Его нарушение могло испортить карьеру. Представители промышленности были предупреждены о немедленной высылке с полигона в случае, если попадутся с поличным. Однако и здесь был лишь подтвержден многовековой опыт — никакими запретами уберечь от принятия лишних «грамм на рыло в час» невозможно.

В этой связи Юрасов мне пожаловался, что «на трезвую голову Воскресенский ни за что бы не согласился снова пускать шестую машину».

Речь шла о попытке повторного использования пакета номер шесть. В июне 1957 года из-за ряда дефектов, я уже об этом писал, ракета была снята со старта. Она прошла профилактику двигателей, все виды испытаний и снова появилась на старте. 12 марта 1958 года при попытке пуска прошло аварийное выключение двигателей после выхода на первую промежуточную ступень. Виновным снова явился главный кислородный клапан блока «Г», который из-за разрушения разрывного болта открылся преждевременно. «Ну как тут не стать суеверным. Это заговоренная ракета, и ее надо убрать с полигона, чтобы другие не испортила», — такие шуточки отпускали испытатели.

29 марта, наконец-то, ракета со счастливым номером десять вполне благополучно ушла со старта. Это был восьмой по счету пуск, но, за вычетом двух спутниковых, шестой по межконтинентальной программе.

Камчатка доложила, что головная часть, судя по воронке, дошла без разрушения. Отклонение по дальности: перелет 7,5 км и вправо 1,1 км. Прием телеметрии за восемь секунд до встречи с землей подтвердил, что головка не разрушилась в атмосфере. Тем не менее телеметристы, проявив пленку, как правило, портили настроение кому-нибудь из главных. На этот раз нестабильно работала СОБ — шли ложные команды. Наземные пункты радиоуправления не отработали программы слежения по тангажу. Спор шел между радистами -наземщиками и бортовиками, — кто больше виноват?

Что ни пуск, то какой-либо новый отказ! Тем не менее ракеты на технической позиции вошли в режим «потока». Через три дня после первого в основном нормального пуска на старте появилась еще одна «счастливица» — ракета номер M1-12. 4 апреля состоялся пуск. Камчатка в первом докладе испугала, что снова не было приема телеметрии головной части и в квадрате возможного падения новой воронки не обнаружено. Однако на следующий день обрадовали: есть воронка, но перелет 68 км и отклонение вправо 18,2 км. Опять объяснение дал анализ телеметрии: на 142-й секунде полета на центральном блоке прекратилось слежение по программе антенны радиоуправления — по-видимому, вышел из строя механизм программного слежения.

Несмотря на такое количество серьезных замечаний, ЛКИ боевых ракет снова были прерваны космическими пусками. Дошла очередь до объекта «Д», которому суждено было стать полноценным спутником Земли.

Третий спутник, в отличие от двух первых, готовился без авралов, с участием многих ученых, которые были привлечены к этой программе еще в 1956 году. Особое внимание подготовке этого спутника уделял Келдыш. Он проводил много сборов и совещаний, примирял противоречия, возникавшие между нашими «ракетными» интересами и устремлениями «чистой» науки. Основные страсти разгорались в борьбе за выделение объема и массы для научной аппаратуры.