Век кино. Дом с дракончиком - Булгакова Инна - Страница 77

Валентин прошел на кухню, зажег свет, встал на колени, пронзительно вглядываясь в узор линолеума (под мрамор). Предположение оправдалось — вот и кольцо люка. Помедлив, он рывком откинул крышку, смутный свет проник внутрь, в подземное пространство, где на бетонном полу лежали юные мертвые жених и невеста.

Не помня себя, он сорвался вниз по лесенке, приник к ее сердцу — заледенело, как и руки, лицо! — поцеловал застывшие губы, вкладывая в этот поцелуй всю жизнь свою. И невеста будто бы отозвалась — иль ему почудилось? — легким, почти неразличимым вздохом — иль это его дух бился на пределе?.. Он нашарил подземный выключатель — синий сильный свет зажег недвижные и нетронутые в ледяной атмосфере лица, кровь… Немного крови — оба убиты выстрелами в грудь, должно быть в сердце.

Борис уже давно окоченел, а Даша… Вернувшееся (как обычно, в экстремальные моменты) хладнокровие подсказывало: не померещилось ее прерывистое дыхание, надо действовать.

Телефона в доме нет (Валентин отметил еще раньше), он подхватил невесомое тело на руки и побрел (ему казалось, побежал), огибая лес и озеро, к богадельне. Мучительные его сомнения разрешились на середине пути: она вдруг простонала диким пронзительным воплем, который донесся до них тогда из-под земли.

— Ее не добили, — сказал он девушке на вахте.

Она ахнула.

— Доктора срочно!

— Вам везет! (Он и сам знал, что ему несказанно, незаслуженно везет!) Сегодня «больничный день», — и крикнула на весь белый свет (в зеленый безлюдный коридор): — Валерий Иванович! Тут раненая!

«Сад иллюзии и извращения»

Странная местность. Осколок луны накалился желтым свечением, звездный блеск постепенно усиливался — а все вместе создавало зачарованный ландшафт, где каждое еловое деревце словно оживало — друг или враг… тени, тени, бесноватые, играющие в горелки… Однако помни: в мистической будто бы отрешенности существует вполне материальный пистолет.

Валентин бежал по тропке между озером и лесной опушкой, надеясь опередить… Уходя с драгоценной своей ношей, он сообразил выключить верхний свет и захлопнуть наружную дверь, но внутри… люк поднят, подвал освещен, из выбитого окна льет ледяной поток… «Дракончик» сразу сбежит и скроется, быть может, навсегда. «Сообщите в органы!» — спохватился старичок доктор на прощание. — «Обязательно!»

Успеется. Шумно подъедут, поднимут хай на все село и спугнут. «Только поэтому я не позвонил?.. — Валентин замедлил шаг, остановился. — Только поэтому?..» И по тошнотворному ощущению мути, поднимающейся из глубины души, осознал: «Я хочу его сам уничтожить!» И услышал скрип подошв по взвизгивающему снегу, разносящийся далеко окрест, поднимающийся ввысь к лунному осколку… И замер за пушистой заснеженной елочкой.

Шаги приближались по шоссе, показался высокий человек в темном долгополом пальто, длинные седые волосы и лицо осветил лунный луч. Знакомое лицо.

Валентин крался по параллельной тропке меж редеющими елками. Догадка подтвердилась, однако удовлетворения не возникало — сковывал психологический шок, попросту, по-житейски: ну кто бы мог подумать?.. Сейчас не думать надо, а исхитриться изъять оружие.

Между тем каменные «дворцы» надвигались, они вошли в нежилое местечко — ни село, ни город. Валентин с самого начала попал в такт скрипящим шагам, а «дракончик» ни разу не оглянулся. Наконец подошли к дому Казанского, тот вошел в калитку, «сыщик», уже не скрываясь, бросился за ним, набросился, скрутил руки — упал и покатился по снегу седой парик, как отрубленная голова, — но противник вывернулся ужом, отскочил к крыльцу.

— А, это вы! — крикнул, вглядываясь, и выхватил из кармана пистолет.

Валентин, в свою очередь, наставил на него газовый, в горячке понадеясь «на авось».

Раздался выстрел, «сыщик» метнулся за ограду. Пауза. Голос — тот самый, искаженный, нечеловеческий:

— Что ж вы не стреляете?

— Нам надо поговорить. Может, договоримся?

— Вряд ли. А поговорить… что ж, можно напоследок. Прошу!

Дверь распахнулась. Валентин прошел по двору под прицелом, на крыльцо (дуло уперлось в спину), в ту комнату, почему-то (машинально) зажег ту свечу от зажигалки. Мрак слегка отступил в углы и каминный зев; изломанные тени «сыщика» и убийцы взметнулись по полу, по стенам, потолку и наконец замерли — каждая в своем уголке.

— Ну, говорите. Я вас слушаю.

— Мне хотелось бы послушать вас.

«Дракончик» поиграл пистолетом Макарова в руке.

— Какое вам, собственно, дело до меня? Вы же человек посторонний, помню вас на бульваре.

— А я вас не заметил, хотя почувствовал ее страх. Она со мной заговорила.

— Я с ними, с подонками, рассчитался.

— Вы убили троих…

— Разве троих?

— Дашу не добили. Рука дрогнула?

— Не помню. Может быть.

— А врага своего помните?

— Говорю же: всех своих врагов я… Вы остались.

— А «дракончик»? Сдается мне, что вы говорили костюмеру про себя самого, Алексей Васильевич.

Он засмеялся, однако карие, почти черные, глаза, напротив, озаренные Классическим светом, не выражали никаких чувств — пустые провалы глазниц.

— Ну, тогда я пошутил. Я еще не знал, на что способен.

— Вы не побоялись прийти на его погребение.

— Я ничего не боюсь, — ответил Алеша высокомерно.

— Марина вас узнала на кладбище.

— Она — предатель.

— Но она не могла сжечь труп, потому что попала в больницу. Кстати, из-за вас.

— После похорон!

— Нет — до. Ее отпустили на похороны мужа. Марина была вашей верной союзницей. Только уже в агонии попыталась сказать, назвать… «…убил Алешу» — послышалось мне, ведь накануне я присутствовал на ваших сороковинах. «Меня убил Алеша», — вот что, должно быть, она пыталась выговорить.

— Да черт с вами со всеми! — Алеша поднял пистолет.

— Я ведь могу опередить вас. — Валентин все надеялся, что в потемках его оружие можно принять за убойное. А парализовать противника не надеялся — у того прямо звериные реакции… Так рационально оправдывал игрок свою иррациональную жажду риска, наслаждение «ходить по краю»: кто кого!

Тот спросил хладнокровно:

— Кто вы такой?

— Игрок. Заинтересовался этим делом из спортивного интереса. Вы обещали рассказать.

— Обещал? — Он взглянул странно — застывший, заторможенный взгляд, и «сыщик» понял, что Алеша, «нищий идеалист», «прекраснодушный провинциал», был явно на грани (или уже перешел грань) душевного раздвоения.

— Преступления настолько необычны, — сыграем на тщеславных струнах, — что вы просто обязаны…

— Да, высказаться надо. Но фрагменты этого спектакля как-то мешаются в голове.

— Я вам помогу.

— Но при одном условии. После моей исповеди один из нас отсюда живым не уйдет.

— Согласен. Двадцать восьмого ноября в театр позвонил ваш старый друг: Марочка и «дракончик» отбывают вечером в Америку. Вы выпили с костюмером коньяку в буфете, и гардеробщик заметил ваши метания в вестибюле. Вы уехали на Смоляную без верхней одежды?

— Непредумышленно, в припадке бешенства. Она смела все отрицать, но когда я обозвал свою женушку соответствующим ее поведению словечком, вдруг оскорбилась: «Да, уеду! Он, в отличие от тебя, настоящий мужчина!» Мне казалось, я ее убил.

— Фаянсовой вазой.

— Что под руку подвернулось… Ни пульса как будто, ни дыхания — не разобрался с испугу, тогда я еще трепетал и боялся. Но мне нужен был он! Старого дружка своего я узнал по телефону (да и кто еще на такие трюки способен?), звоню ему домой, Жанна отвечает. А я голос изменил…

— То есть вы уже задумали убийство?

— Да я ж думал, что убил ее, скрываться надо, но напоследок… В общем, эта одержимая духами доложила: и муж, и брат в «Страстоцвете». Я выскочил во двор к машине и по внезапному холоду понял, что бегаю раздетым. Ну, поехал в театр, послал Гаврилу куда подальше, оделся.

— В шесть часов вы подъехали к «Страстоцвету»?

— Подъезжаю. По ступенькам спускается «настоящий мужчина» с красным кейсом. Я сработал правой, всю силу вложил, он упал, кейс раскрылся.