Век кино. Дом с дракончиком - Булгакова Инна - Страница 20

— Господи, за что мне…

— Я постараюсь эту мину разминировать.

— Как?

— Сообщив ему о ваших показаниях.

— Что вы!..

— Вам жалко убийцу?

— Да может, он не…

— Тогда вам не о чем беспокоиться.

В горячке азарта я покинул ее, не попрощавшись, пронесся к стойке; Жорж, как сметливый связной, моментом сообразив (воспаленный взгляд мой, целеустремленное движение), протянул аппарат.

17

Его, гада, дома не оказалось. К тому же, размышлял я, остыв, выйдя уже из «Мефистико» — тьфу, черт, из «Артистико»! — к тому же этого мужа насмерть к стенке не припрешь, покуда не прояснен важнейший эпизод: кто выключил компьютер, когда Самсон любезничал с хозяйкой котика. На горизонте загадки возник банкир-банкрот с его семейством. Туда, туда, к солнечному бассейну с нимфочкой… а потом — я как-то устало приободрился — к прохладному ручью, образно выражаясь. В потемки гаража, где узкая щель-свет и целебное бормотанье.

А Самсона прищучу к ночи — и к стенке! В кровожадную мою мечту ворвался гундосый голос из автомобиля (опять припаркован рядом с моим, опять случайная встреча — уже в «Мефистофельском» переулке)!

— Николай Васильевич, добрый день! Как наши дела?

«Наши»! Все подозреваемые лезут в долю.

— Как сажа бела, — отделался я прибауткой и в ответ на гостеприимно распахнутую дверцу проник на заднее сиденье (отчего и не покалякать, коль вышел случай), Василевич, как рыбка в аквариуме, развернулся ко мне серебристым туловищем.

— Полный мрак?

— Ну, кое-какие просветы постепенно проступают.

— Нашли мертвых?

— Вот в этом плане — полный мрак. Не могу усвоить логику преступника. В окрестностях Молчановки под покровом ночи промышляет неуловимая банда: душат удавкой и оставляют трупы. Понимаете? Проще всего — инсценировать ограбление.

— Но убийца мог про эту банду не знать.

— Не важно, сработать под некую, абстрактную. Сколько их сейчас функционирует и в Подмосковье, и в Москве.

— Так где произошло убийство?

— И это тоже неизвестно.

— Пропажа ковра — неспроста, — напомнил сценарист, — наверняка какой-то хитрый ход.

— Но специально заезжать за ковром в густонаселенный дом, чтоб навести на ложный след, — идиотство… Вообще какой-то бред: возиться с мертвыми телами (не с одним — с двумя!), тащить в машину, куда-то их везти, закапывать, ежеминутно рискуя нарваться на свидетелей. Он или идиот-везунчик, или мудрый демон.

— Но нет трупов — нет и «дела».

— Да его б, по сути, и не было. В нынешнем беспределе все свалили бы на уголовников.

Сценарист кивнул и после паузы заявил загадочно:

— Значит, он боится самих мертвых.

— Привидений-явлений?

— Плоти, на которой остались какие-нибудь знаки.

— То есть?

— Следы пыток, необычного способа убийства, что может навести на маньяка.

Я ощутил укол (укус) в сердце. Бедное, обезображенное дитя, слава Богу, что я тебя почти не помню. Отдышавшись, вымолвил:

— Умозаключение ваше не лишено смысла.

— Не лишено, — подтвердил Василевич хладнокровно. — Иначе зачем прятать?

— Но тут действует не серийный убийца, нет, он хорошо знал Любавских.

— Из чего это следует?

— Жертвы в ту ночь пребывали в разных местах: сын в Молчановке, Викторию я доставил на Плющиху.

Сценарист отвернулся, повозился в бардачке, закурил; теперь мы подглядывали друг за другом в зеркальце. Если глаза — зеркало души, то она у него как сизая льдинка. Он выдавил:

— Что-то в этом есть… ужасающее. Протяженность во времени и пространстве, состояние аффекта, так сказать, расхолаживает, разряжает. Но если преступление планировалось заранее, то почему выбрана именно эта, с целесообразной точки зрения, «неудобная» ночь?

Последняя ночь Любавского в загородном доме: «Вчера закончили, с рабочими рассчитались. Из-за них тут и торчал, сегодня же отбываю». Последняя ночь в одиночестве: домочадцы спроважены в Москву. Однако Самсон все переиграл, и вместо него у компьютера остался Ваня. Обстоятельства цепкие, но пока непроясненные; и делиться своими смутными соображениями с Львом-Васькой я не собирался.

— Да, непонятно, нет у меня ответов. Обратимся на минутку к вашему творчеству.

— По-моему, эту тему мы в прошлый раз исчерпали. Я не настолько самоупоен, чтоб считать свой замысел гениально-уникальным. — Сценарист самолюбиво поморщился. — Совпадение — да, уникальное, но в принципе возможное.

— «Душа поэта, осуществляющая связь времен», — процитировал я… уж не знаю кого из сценаристов. — У Виктории была связь с мужчиной.

— С кем конкретно?

— Она сказала мужу: со мною.

— Сочувствую. Женщина необычная, пленительная.

Эге, мой эпитет повторил: пленительная.

— Про меня она солгала. И тот эпизод, когда необычная женщина напросилась к вам в компанию, кажется мне надуманным.

— И я солгал?

— Я не сказал: придуманным, но для нее нехарактерным. Она не нуждалась в провожатом, в клубе было полно ее знакомых. Или вы для нее больше, чем знакомый, или кто-то из вашего окружения.

— Тот, кто залез ко мне в компьютер, — с усмешкой констатировал сценарист. — Идея фантастическая: надо знать мой абсолютно секретный пароль.

Тут кстати поведал я вкратце историю секретного пароля Самсона — как ловко разгадал его богатый бомж (историю, конечно, абстрактную, без имен, без «ключа» — «Клеопатра»). Василевич мрачно задумался.

— Таких ловкачей среди моих знакомых нет, — наконец процедил.

— Вы бы предложили на главную роль Бориса Вольнова?

— Господи, он не сообразит, на какую кнопку нажать, не то что пароль угадать!

— Да я не в этой связи спрашиваю.

— На роль — да, годится.

— А не Виктора Гофмана?

— В голову не приходило. — Льдистые глаза в зеркальце мигнули раз, другой, прикрылись веками, но что-то успело отразиться в них… мгновенное смущение или — пуще — страх?

Следующую свою реплику мне пришлось повторить дважды:

— Он слышал о вашем проекте, даже выучил текст.

— Мало ли кто слышал. — Василевич распахнул очи, вновь сосредоточился. — Я ж разговаривал, в общих чертах, кое с кем из режиссеров. Но если вы решили, что Виктор спал с Викторией…

— Отпадает, знаю. Просто я подумал, не он ли тот самый, первый ее «претендент».

— Почему именно он? Алчущих актеров сейчас — да и всегда — как собак нерезаных.

— Виктории был нужен лучший.

— Потому что «Мефисто» вместо Боба оторвал? — Лев-Васька уставился в боковое окошко, глаза из зеркальца исчезли; пауза; развернулся ко мне, просверкав серебром костюма из триллера (из спортклуба). — Вспоминал фильмы с его участием, придурок этот в руках режиссера воск. В принципе вы правы, они по-честному могли бы потягаться.

«Как и два сценариста?» — подумалось. Занятный квартет профессиональных соперников, свите Клеопатры, где каждой твари по паре. Нормально, обычная стервозная атмосферка предсъемок и съемок — клубок столкновений, самолюбий, интриг — и все-таки необычная в свете (мраке) бесследного исчезновения режиссера.

18

За железно-узорчатыми прутьями калитки мотался милый Сатрап с кровожадно оскаленной пастью; на открытой веранде бледной лилией возникла мать, прищурилась на низкое солнце, вглядываясь. «Ирина Юрьевна!» — заорал я сквозь лай и рык. — «Их нет!» — невразумительный нервный ответ. «Где они?» — И я впал в тот же телеграфный стиль. — «Илюша в Москве, Лелечка в магазине!» — «Можно ее подождать?» — «Ждите!» — «Войти!» — уже взревел я, и она сдалась. «Фу! Свой!» Последний зубовный щелк и тишина. Мы уселись в дачные кресла на веранде, откуда хорошо просматривались подходы к дому (калитка и ворота).

— Вы внесли раздор в наш дом, — проговорила хозяйка быстро, вполголоса, в сторону; характерная особенность прелестной этой дамы — я еще в прошлые разы заметил — избегать глаз собеседника. Сатрап же, прижавшийся к ее коленям, напротив, следил за мной чревоугодно.