Выход в космос разрешаю - Резниченко Григорий Иванович - Страница 13

Леонов. Вошел! Вошел!

Беляев. По готовности доложи закрытие люка.

Леонов. Можно закрывать крышку.

Беляев. Закрываю крышку люка ШК. Крышку люка ШК закрываю!

Леонов. Закрывается. Крышка люка закрывается.

Беляев. «Весна», «Заря»! Я «Алмаз». «Алмаз-2» находится в шлюзовой камере. Крышка люка ШК закрыта. Все в порядке. Я «Алмаз». Прием.

Сообщение ТАСС принесло новое радостное известие. Человечество узнало, что Алексей Леонов находился в условиях открытого космического пространства около 20 минут, причем 12 минут — в свободном плавании близ корабля. За это время космонавт обследовал наружную поверхность «Восхода-2», включил кинокамеру, провел визуальные наблюдения Земли и космического пространства.

За 12 минут он пролетел над Землей от Черного моря почти до Сахалина. И она оказалась не такой уж большой — Земля людей, Дом человечества, который нужно беречь изо всех сил, охранять от кошмаров новых страшных войн. Первый человек побывал в открытом космосе. Это была еще одна победа человечества.

Выполнив эксперимент по выходу человека в космос, экипаж занялся отработкой систем космического корабля, медико-биологическими и другими исследованиями.

А на Байконуре, зная точное время возвращения героев космоса на Землю, готовились к их встрече. Группы поиска, эвакуации корабля, медики, спортивные комиссары занимали места в самолете Ан-10, бравшем курс на Кустанай. На подходе к аэродрому в самолете узнали о неполадках в системе автоматики «Восхода-2». Но распоряжений на изменение курса пока не было, и Ан-10 приземлился в Кустанае. Через некоторое время, после уяснения обстановки, он снова поднялся в воздух.

По программе полета корабль должен был осуществить посадку на семнадцатом витке по автоматическому циклу спуска с использованием автоматической системы ориентации. Экипаж был готов к выполнению этой операции. Постепенно убирали аппаратуру, занимали свои места, готовились к посадке. В этот момент Беляев заметил некоторые ненормальности в работе солнечной системы ориентации. Отказ автоматики не испугал экипаж. Анализ физиологической деятельности на этом участке показал, что сердце у командира не стало биться чаще, все те же 80 ударов в минуту — его полетная норма.

На Землю пошел доклад, за которым сразу же последовал запрос:

— Разрешите экипажу произвести посадку с использованием ручной системы?

Голос Беляева звучал спокойно, ровно, несмотря на то что он, конечно, волнуется, но, как сказали бы медики, в пределах нормы. В практике полетов пилотируемых космических летательных аппаратов предстояло впервые использовать ручное управление.

Сергей Павлович Королев находился на главном командном пункте, неподалеку от оператора, и следил за приборами.

— Команда на спуск не прошла, — услышал он взволнованный голос оператора.

Это означало, что не сработала автоматическая система включения тормозной двигательной установки.

Наступили весьма тревожные минуты. Академик Королев посоветовался со специалистами и потребовал:

— Связь с кораблем.

— «Алмаз», я «Заря-двадцать». Как слышите? Прием.

— «Заря-двадцать», «Заря-двадцать», я «Алмаз». Слышу вас хорошо. Прием, — ответил Павел Беляев.

— «Алмаз», я «Заря-двадцать», — обратился к экипажу Королев. — Вам разрешена ручная посадка на восемнадцатом витке. Все будет хорошо. Мы верим в вас и с нетерпением ждем на Земле.

Конструкторы были уверены в надежности техники, методисты и врачи — в надежности экипажа. И все же люди волновались. Одно дело — тренировки, другое — реальный полет.

В космическом полете правильно и точно сориентировать корабль и в нужное время включить двигатель торможения на строго определенное время — операция чрезвычайно ответственная, сложная, требующая от человека больших знаний, огромного самообладания, большой выдержки. Этими качествами обладал командир корабля. И все же волнение его было заметным. Частота пульса в этот момент поднялась у него до 110–115 ударов в минуту, появились высокие частоты и в спектрограммах его речи. Был ли страх у командира за свою жизнь? Вряд ли. Об этом говорят объективные показатели. Не испытывал страха и второй пилот — Алексей Леонов. Ведь опасность могла грозить всему экипажу корабля, а не только Беляеву. Врачи наблюдали, что пульс у Леонова в этот момент был 70–72 удара в минуту. Он верил технике, он верил в умение своего командира, он был спокоен.

В нужное время, строго по расчетам, Павел Беляев сориентировал корабль, включив с пульта управления систему ручной ориентации. Затем нажал кнопку тормозной двигательной установки.

19 марта 1965 года в 12 часов 02 минуты спускаемый аппарат с космонавтами на борту приземлился в 180 километрах северо-западнее города Перми.

Космонавты приоткрыли люк. Поток яркого света и белизна снега ослепили «пришельцев» из космоса. Кругом стеной стоял вековой лес, высоченные ветвистые ели, стройные сосны. Лес без конца и края. Люк, через который можно было выйти, оказался у самого ствола дерева, и открыть его полностью поначалу не удавалось. Долго раскачивали космонавты тяжелый люк, пока наконец сдвинули его с опорных болтов. Он мягко нырнул в глубокий снег. Выбрались на обрез люка, прыгнули — и утонули в глубоком полутораметровом пушистом снегу.

Павел и Алексей поняли, что не сразу выберутся из такой тайги. Алексей пошутил:

— Где-то между Обью и Енисеем, наверное, мы сели. И когда-то теперь за нами на собаках приедут?..

Павел невозмутимо перебил его:

— Где приземлились? По ожидаемому расчету, где-то в предгорьях Урала.

Достали секстант. Замерили свои координаты по солнцу. Из крупных городов ближе всего оказалась Пермь. Но кругом непроходимая тайга. Прислушались. «Комар» — приводная радиостанция, по сигналам которой группа поиска должна была определить место приземления космического корабля, — работал.

Ну что ж, надо набраться терпения, пока их найдут. Выходит, что не все эксперименты завершились— предстоит еще один. Но это уже не страшно, они у себя дома, на Земле.

И вдруг Павел Иванович прикинул: а ведь если бы они пошли на посадку на девятнадцатом витке, корабль приземлился бы где-то в вологодских лесах, — может быть, недалеко от деревни Челищево, где он появился на свет…

И память унесла Павла в края, где прошло его детство.

Деревня Челищево умещалась на одном большом пригорке, веером разбросав дома. Зимой она, как белый гриб, утопала вся в снегу, от дома к дому тянулись сугробы и переметы, а летом буйная зелень прятала ее от ярких лучей. Весной, когда солнце становится ласковым и теплым, пригорок первым сбрасывал снежный покров, в деревне появлялись первые рыжие проталины. Отсюда начинали свой бег ручейки и, набирая силу, полнея и расширяясь, буравили слежавшийся наст и устремлялись на луга к лесу, несли свои вешние воды в речку Юзу, а там простор и пропитанный пьянящими запахами хвои густой воздух. Дом сельского фельдшера Ивана Парменовича Беляева стоял так, что всеми своими окнами — а их было около десяти — смотрел на этот простор, весь день в доме играли солнечные зайчики, отражаясь от посуды, воды в ведрах, от чисто выбеленных стен…

Зимы на вологодской земле бывали снежными, вьюжными и морозными. Деревни иногда заносило так, что, кроме как на широких самодельных лыжах, не пройдешь даже от дома к дому. И к десяти-одиннадцати годам ребята сами их уже мастерили. Находили они широкие доски, строгали, парили в кипятке концы, загибали их, прибивали стяжные ремни, смолили, и как же бывало радостно выйти на скрипучий искрящийся снег на собственного производства лыжах!.. А ведь как бы пригодились сейчас эти лыжи! Хоть бы на охоту пойти, размяться немного, а не топтать тропинку вокруг увязшего в снегу металлического их обиталища… А сколько радостно-неизведанного было в том зимнем лесу его детства, населенном сказками… Иногда брал его с собой отец, приучая к охоте. Вымотается, бывало, сын, устанет, но виду не подает, упрямо передвигает ноги, помогая телу самодельными палками, чтобы не отстать от отца…