Красный гаолян - Янь Мо - Страница 72

В самом начале процессии шёл толстый монах в жёлтом одеянии с оголённым левым плечом. В руке он держал трезубец, увешанный металлическими пластинками, которые постоянно звенели. Звон этот поднимался в воздух и парил над толпой зевак, трезубец словно был привязан к монаху: как тот его ни подкидывал, трезубец приземлялся чётко в руку. Некоторым в толпе монах был знаком. Этот голодранец из храма Тяньци отродясь не возжигал фимиам, не молился и не медитировал, зато большими чашками пил вино, бесстрашно ел рыбу и мясо и держал прямо в монастыре худенькую, маленькую, но необыкновенно плодовитую любовницу, которая нарожала ему толпу монашков. Монах с трезубцем прокладывал дорогу в толпе. Он подкидывал трезубец над головами зевак, и те расступались. На лице монаха застыла довольная усмешка.

За монахом следовал один из членов «Железного братства», который нёс длинный шест с траурным флажком: этот скрученный из тридцати двух листов белой бумаги — по числу лет бабушки — флажок с шуршанием трепетал в безветренном небе, призывая душу покойницы. За ним крепкий парень, тоже из братства, нёс флаг со знаками отличия, изготовленный из белого шёлка, обшитый по краю бахромой из серебряных ниток; на нём выделялась надпись чёрными иероглифами по вертикали: «Гроб с телом урождённой Дай, скончавшейся в тридцать два года, жены командира Юй Чжаньао, возглавлявшего партизанский отряд в дунбэйском Гаоми в годы Китайской республики». Далее на маленьком паланкине несли бабушкину «святую табличку», а на большом ехал гроб с бабушкиным телом. Под печальный звон сигнального гонга шагали в ногу шестьдесят четыре члена братства словно шестьдесят четыре марионетки на ниточках. За гробом несли несметное количество ритуальных флагов, вееров и зонтов, разноцветных шёлковых пологов с приколотыми к ним бумажными иероглифами, фигурок людей и коней из папье-маше, «снежных» деревьев.

Отец в траурной одежде и с траурным посохом в руках на каждом шагу, как положено, начинал голосить. Его поддерживали под руки двое членов «Железного братства» с выбритыми головами. Правда, отец плакал без слёз, глаза были сухими и остекленевшими, что называется, «только гром, без дождя», но такой «сухой» плач трогал даже сильнее, чем «мокрый», со слезами, и многие из тех, кто пришёл посмотреть на похороны, глядя на отца, расчувствовались.

Дедушка и Чёрное Око шагали сразу за отцом. Лица их окаменели, на сердце тяжким грузом лежали тревоги, и никто не догадывался, о чём они в тот момент думали.

За ними толпились двадцать с лишним членов братства с винтовками наперевес. Блестящие штыки отливали тёмно-синим цветом. Лица бойцов были напряжены, словно они ждали схватки с могучим врагом. Ещё дальше шли более десятка оркестров из дунбэйского Гаоми, исполнявших прекрасные мелодии, артисты на ходулях, переодетые в персонажей различных преданий, подскакивали и вертелись, а две группы танцоров переоделись для исполнения танца львов,[113] мотали львиной головой и размахивали хвостом.

Похоронная процессия растянулась по извилистой дороге на целых два ли, людей было много, а дорога узкая, пройти получалось с великим трудом, а ведь ещё нужно было останавливаться перед каждым столиком с поминальным угощением, кланяясь духам, нужно было ставить гроб и возжигать благовония. Распорядитель с бронзовым кубком проводил древние обряды, поэтому процессия двигалась очень медленно. Монах давно уже устал подбрасывать трезубец, и всё его тело провоняло от пота, одеяние намокло, теперь трезубец взлетал не так высоко. Все участники похоронной процессии претерпевали душевные и физические муки и с нетерпением ждали конца этой каторги. Члены братства, которые несли паланкины, сердито посматривали на распорядителя, на то, как он с важным и напыщенным видом притворялся, что скорбит, и неспешно выполнял всякие дурацкие ритуалы. Они с трудом сдерживались, чтоб не кинуться на него и не вонзить зубы ему в кадык. Тяжелее всем приходилось Пятому Заварухе и его конному отряду, они мотались туда-сюда от могилы до деревни и обратно, лошади задыхались, на их ногах и животах толстым слоем осела чёрная земля.

Когда процессия отошла от деревни на три ли, то снова остановилась, чтобы поклониться предкам, распорядитель всё ещё был полон сил, старателен и серьёзен. Внезапно в передних рядах раздались выстрелы, тот член братства, что держал шест с бабушкиными знаками отличия, медленно осел на землю, а белое полотнище упало на обочину, прямо на головы зевак. При звуках выстрелов толпа по обе стороны дороги забурлила, начался беспорядок, люди, словно муравьиный рой, сбились в чёрную кучу, было видно лишь мельтешение множества ног и голов. Плач, крики и вопли ужаса звучали, как шум воды, прорвавшей плотину.

После того как отгремели выстрелы, в толпу полетел десяток маленьких ручных гранат, упавших под ноги членам «Железного братства», и из них с шипением повалил белый дым.

Кто-то на обочине заорал:

— Ложись!

Из-за давки крестьянам лечь было некуда, они лишь смотрели, как члены братства плюхнулись на живот и как подрагивали гранаты с белыми деревянными ручками, с рёвом испуская смертельный синий ужас.

Гранаты взорвались друг за другом, взрывная волна разлетелась золотым веером. Больше десятка членов «Железного братства» погибли или получили ранения. Чёрному Оку осколок попал в зад, пробив дырку, из которой хлестала кровь. Прикрывая рукой рану, Чёрное Око надрывно звал Фулая. Но Фулай, сверстник отца, уже не мог ответить на призыв, не мог усердно прислуживать ему. Вчера вечером в сумке лекаря нашли два стеклянных шарика, красный и зелёный. Отец подарил Фулаю зелёный, и тот спрятал шарик во рту, как бесценный клад, и перекатывал языком. Отец увидел, что стеклянный шарик на фоне вытекавшей изо рта Фулая крови стал изумрудно-зелёным, таким зелёным, что зеленее просто не бывает, и светился зелёным светом, как пилюля бессмертия, что, по легенде, выплёвывала лисица-оборотень.[114] Распорядителю, который не выпускал из рук бронзовый кубок, осколком размером с соевый боб перебило артерию на шее, оттуда фонтаном лилась алая кровь, голова безвольно повисла, бронзовый кубок упал на землю, вино пролилось, превратившись в лёгкую дымку. Кровь распорядителя хлестала по чернозёму, словно внезапно разразившийся ливень, отчего в земле образовалось углубление с кулак. Большой паланкин накренился на бок, и стал виден чёрный бабушкин гроб.

Снова на обочине кто-то громок крикнул:

— Земляки, быстрее ложитесь!

Вслед за этим прилетела ещё одна партия гранат. Дедушка прижал к себе отца и кубарем скатился в неглубокую придорожную канаву. Несколько десятков ног пробежалось по дедушкиной ране, но он не чувствовал боли, лишь сильное давление. Как минимум половина членов братства побросали винтовки и бросились кто куда, а те, кто этого не сделал, с глупым видом стояли, покорно ожидая взрыва. В конце концов дедушка увидел, кто кидает гранаты. По лицу этого человека было видно, что он проделал бесконечно долгий путь, на нём лежала тёмно-жёлтая пыль, через которую проступал хитрый лисий дух. На этом лице чувствовался явный отпечаток Восьмой армии! Это Цзяогаоская часть! Человек Мелконогого Цзяна. Восьмая армия!

Гранаты снова яростно взорвались, вдоль дороги прокатился пороховой дым, пыль взметнулась вверх, осколки, словно саранча, со свистом полетели к обочине, и пришедшие поглазеть на похороны люди падали, как подкошенные колосья. Взрывной волной подбросило с десяток членов «Железного братства», оторванные руки и ноги и ошмётки кишок посыпались на головы крестьян.

Дедушка с трудом вытащил пистолет, прицелился в голову солдата Восьмой армии, сливавшуюся с тысячами других голов, и нажал на спуск. Пуля вошла чётко промеж бровей, и зелёные глаза беспрепятственно выпрыгнули из глазниц, словно яйца, отложенные ночным мотыльком.

— Товарищи, вперёд! Отнимайте оружие! — закричали в толпе люди из Восьмой армии.