Авантюристы (СИ) - Турбин Андрей - Страница 96

Некоторые подземелья из этого списка использовались по своему прямому назначению, а в некоторые турки просто сваливали мусор. Трудность состояла в том, что «карта» представляла собой набор подсказок — головоломок, которые были доверены манускрипту теми, кто жил в городе шестьсот с лишним лет тому назад.

— И какого лешего им понадобилось сочинять все эти ребусы? Почему нельзя было просто написать: вот мол, господа потомки, все положено там-то и там-то. Придите, забирайте и владейте, — раздраженно воскликнул Гроза морей, осмысливая услышанное и растворяя окно. Черное небо было усеяно мерцающими звездами, восточная ночь веяла прохладой, морем и покоем.

— Это быть бы слишком просто, — Заубер улыбнулся, но глаза его из-под поблескивавшего penz-nez глядели серьезно. — Это есть слишком важный артефакт, чтобы доверить его поиск первый встречный.

— Ох-хо, — Сергей поперхнулся вином, закашлявшись, зашелся в смехе.

— Ой, уморил ты меня, Карлыч! Да ведь мы-то с тобой кто, по-твоему, такие? Мы и есть «первые встречные»!

Заубер вскочил, опрокинув опустевшую чашку, и в негодовании стиснул кулаки:

— Это есть отшень большой ошибка! Как Вы не понимайт! Весь этот наш перипетий — это, по-Вашему, просто так?

— Да ты, Иогаша, не кипятись, — миролюбиво протянул Нарышкин. — Не гони волну, как говорят в славном городе Одессе.

— О-о, если Вам угодно думайт, что Вы не есть избранник, тогда Вы есть действительный болван и олух небесный царь! — Иоганн Карлович с трудом сдерживался. — И не сметь называйт меня «Игогаша»!

— Ишь ты, какой гусь-институтка выискался! — Гроза морей, расплескав свое вино, вскочил на ноги. — Кто кто тут олух царя небесного?!

То, что произошло далее, оба потом старались не вспоминать. Перевозбужденный немец отвесил Нарышкину звонкую пощечину. Нарышкин рыком схватил Заубера за грудь. Тот повис, как колбаса на крюке у прусского мясника, и только с хрипом пытался дотянуться пальцами до горла Нарышкина. Неожиданно Сергей пошатнулся, потерял равновесие, какая-то сила потащила его к раскрытому окну… Так и не успев полюбоваться бархатной чудной стамбульской ночью и видом на башню Галаты, компаньоны ухнули вниз, с шумом и треском обрушив полосатый тент таверны грека Перекакиса и похоронив под собой, оказавшиеся на удивление хрупкими столики…

Рассвет застал их здесь же, в таверне. Они сидели в обнимку за одним из уцелевших столов и, стукаясь лбами, пытались в очередной раз выпить на брудершафт, в то время как хмурый, сосредоточенный грек выметал с пыльной мостовой обломки.

— Я не х-хочу искать релик-ик-вии, — утверждал Нарышкин, мутными глазами, с приязнью глядя на собеседника. — Не обиж-жайся, Карлыч.

— Warum, Серьожжа, — с улыбкой натужно жужжал немец.

— Я недостоин. Я пьяница и развратник-ик, — выдавливая слезу, икал Гроза морей. — Вот женюсь на Катерине… нет, пардон, на обоих, уедем в имение и будем там жить… в смысле поживать.

Он поник головой и, слегка раскачиваясь, запел с чувством: «Уж ты ми-илая моя, сама виноватая… Титьки выросли большие, голов-ва лохматая!»

— Найн, — пытаясь нацепить на расквашенный нос разбитое penz-nez, ухмылялся Заубер. — Мы не должжен отступайт!

Последовавшие за этим несколько дней каждый занимался своим делом, но по отношению друг к другу партнеры старались выказывать редкую вежливость и предупредительность, однако, встречаясь нос к носу, что, впрочем, бывало нечасто, они смущенно улыбались и отводили глаза. Сергей, не имея четкого плана, начал поиски Катерины, и они вместе с Мишель окунулись в солнце и воздух Истанбула, ветер в каменных иглах минаретов и море, в котором отражалось высокое небо.

Сергею нравился этот город, все эти яркие ткани, мечети, запахи специй и подведенные сурьмой глаза встречных незнакомок. Плохо было только то, что среди этих глаз не встречалось васильковых очей Катерины. Совесть, и без того донимавшая его, материализовалась в виде злобных взглядов, которыми бомбардировал его мрачный, ушедший в себя Степан. Муки совести привели к тому, что Нарышкин попытался было манкировать своими обязанностями в отношении Мишель, на что та ответила Сергею ночным скандалом с классической истерикой, заламыванием рук и битьем посуды. Под утро она долго рыдала у него на плече, после чего собралась, привела себя в порядок и, оставив возлюбленному некую сумму «на проживание», велела ждать несколько дней, ничего не предпринимая. Нарышкин последовал совету и ничего не предпринимал, за исключением того, что слонялся по душным, крикливым улочкам и переулкам Галаты, временами пускаясь в исследование содержимого заведений, в коих подавали горячительные напитки. Терентий и Заубер, усталые и перепачканные грязью, возвращались в свою комнату поздно ночью, когда Гроза морей уже во всю храпел, разметавшись среди подушек. Но сны его были беспокойны…

Катерина, наклонившись над ним, смотрела с укоризной. Лицо её выглядело печальным. Нарышкин хотел было объяснить: то, что произошло, было необходимо для дела; соврать, что между ним и француженкой ничего такого особенного не произошло, но слова застревали в горле, и наружу вырывалось какое-то нелепое бормотание.

Сергей попытался ее обнять, но Катерина выскользнула и погрозила Сергею пальчиком. Нарышкин двинулся к девушке, но та стала отступать, а потом вовсе бросилась прочь. Гроза морей поспешил за ней, еле шевеля чужими, ватными ногами. Катерина уходила от преследования бесконечными анфиладами незнакомых комнат, открытыми террасами, лестницами с деревянными перилами, гулкими залами и темными коридорами. Нарышкину казалось — вот-вот он схватит ее за руку, но в самый последний момент Катя увертывалась, и Сергей ловил пустоту.

Наконец они оказались в комнате с одним только выходом, Нарышкин растопырил руки и попытался загнать девушку в угол, тогда Катерина сорвала со стены икону и выставила перед собой.

— Что, поцеловать хочешь? — зло усмехаясь, спросила его Катя, — Не меня, Её целуй! — закричала она, вздымая икону над головой.

— Иверская, — успел подумать Сергей, но вместо светлого лика Богородицы с иконы елейно и томно улыбалась Мишель…

— Я недостоин, недостоин! — крикнул Нарышкин…

…и проснулся. Из высоко расположенного окна бил луч света, где-то совсем рядом на улице противно завывал муэдзин, от дешевого вина подташнивало, и на душе у Сергея было гадко. Поднявшись и кое-как приведя себя в порядок, он отправился в общий зал таверны, где занялся самолечением. То есть принялся поглощать порцию популярного в Пере лекарства для тех, кто перебрал накануне. Называлось это снадобье «ишкембе чорбасы» и представляло из себя суп из бараньей требухи с лимоном и уксусом. За этим занятием его и нашли компаньоны.

— Ну, будет Вам, сударь мой, прохлаждаться, — без укора сказал Терентий, заглядывая в тарелку к барину. — Что Вы тут как сыч в дупле сидите?

— Друг сердечный, таракан запечный, пора дело делать, Серьожа, — бодро посверкивая новыми стеклами, почти чисто выговорил Заубер и осторожно хлопнул Нарышкина по плечу. Сергей оторвался от тарелки и прищурился, глядя на компанейцев.

— А вы неплохо снюхались, как я погляжу!

— Хватит телепкаться, — улыбнулся Иоганн Карлович. — Надо немного мыслить.

Как говорят в Россия: одна голова хорошо, а два лучше.

— Ну, моя-то сейчас вряд ли что сообразит, — Нарышкин отхлебнул «ишкембе чорбасы». — Извольте видеть: поправляюсь… после вчерашнего… и вообще, мне кажется, я не достоин искать реликвии. Что я вам Перцифаль какой-нибудь? Обычный отставной поручик, плевка жалко… В бабах, вот, запутался… К тому же, соблаговолите заметить, — пьющий человек…

— Через фюнф минут — на улица, — безапелляционно объявил Заубер.

Когда попали в старый город, солнце уже выкатывалось из-за крыш. Стамбул наполнялся разноголосьем, шумом и суетой, чтобы потом, после знойного дня, усталым и довольным отвалиться на мягкие подушки диванов и вновь предаться сладкой лени вечернего спокойствия. Открывались всевозможные мелкие лавчонки, кондитерские подслащивали утренний воздух медом и корицей. Груженые товаром ослики покорно семенили на рынок, а разносчики уже во всю галдели, предлагая всем желающим жареные каштаны, напитки и лакомства. Кричали чайки, стайки турчанок в разноцветных чадрах, словно бабочки в коконах, неторопливо вились по мощеной дороге по направлению к базару, скользя мимо высоких резных городских оград, мимо домов, увитых плющом и виноградом, мимо особняков, прячущихся среди деревьев, чьи раскидистые кроны бросали густую тень на пыльные каменные мостовые. Слышно было, как загорелый усатый точильщик с тележкой, переходя от улицы к улице, громким голосом оповещал горожан о своих услугах.