Авантюристы (СИ) - Турбин Андрей - Страница 88

Есть несколько орден: Кадири. Он иметь отшень большой влияний и терпимость. Рифаи. Эти дервиш доводить себя до состояний транс и могут ходить по раскаленный огонь… уголь. Могут глотать змея и протыкать себя холодный оружие. Калантари. Бродить босиком, как нищий. Мавляви. Эти люди могут приходить в состояние экстаз, когда они делают танец под музыку свирель и бубен.

— Тьфу ты, нехристь окаянная! — перекрестившись, выругался дядька.

— Есть еще орден, который называть «Бекташи». Его правила разрешать употреблять вино и принимать женщин, которые не носить чадра…

— Это нам подойдет! — обрадовался Нарышкин. — Вот видите, Иоганн Карлович! А Вы мне «каля-маля»! Есть, стало быть, и у турок приличные люди, коли им можно винцом баловаться да женщин принимать.

Золотая ты голова Иоганн, все-то ты знаешь! Вот только одежонку нам откуда взять?

— А вот в этот мавзолей. — Заубер кивнул на груду тряпья. — Там быть какие-то вещи! Это бедный народ на хранение оставлять. Чтобы святой защищал. Это есть такой обычай.

— Ах вот оно что! Придется взять грех на душу.

С некоторой брезгливостью покопавшись в узлах, Нарышкин и Заубер преобразились. Обрядившись в живописные лохмотья, они и впрямь стали выглядеть как пара нищебродов. Правда, Нарышкин смахивал на турка весьма отдаленно.

— Голова надо брить, — скептически глядя на него, посоветовал Иоганн Карлович.

— Еще чего! — зыркнул Гроза морей. — Сойдет и так.

Его вихры с трудом поместились под феской. Светлую седеющую голову Заубера пришлось прикрыть вонючей бараньей шапкой.

— Какой запах! Пфуй! — жаловался немец.

— Да, амбре еще то! Зато, может статься, живы будем, — утешал его Сергей. — Надо бы нам свою одежонку припрятать. И потом… — он запнулся. — Катерине что-нибудь поприличней хорошо бы найти. Негоже ей все время в нищенках ходить.

— Это есть правильно! — согласился Заубер, вглядываясь в кучу белья на полу. — Здесь имеются женский вещь.

Компаньоны связали в узел свою одежду, прихватили тряпки для остальных и поспешили к морю.

— Ах ты ж, Боже ж мой, — снова запричитал Брейман, когда ему рассказали, какому черту на кулички занес их черноморский ветер. — Вы, видно, решили, что у Мони сильно розовые щечки и надо сделать ему лицо страданий! И зачем я не сидел себе дома? Иди, знай! Шил бы сейчас спинжаки, как папаша, и горя не нюхал! Говорила мама за то, чтоб иметь свой кусок хлеба и не забивать себе голову всяких глупостей! — тараторил одесский еврейчик, дрожащими руками поспешно надевая халат и тревожно озираясь по сторонам.

Обломки воздушного корабля — развалившуюся корзину, стропы и огромный мокрый ворох — все, что осталось от оболочки, — спрятали в расщелину у прибрежной скалы.

Хотели завалить припрятанное камнями, но сил у путешественников уже не было. Они повалились на прибрежную гальку и забылись сном…

В саду пели птицы. Пряные ароматы южных растений щекотали ноздри. В беседке, увитой плюющем, на ковре с причудливыми персидскими узорами возлежала женщина. Яркие шелка одеяния свободно охватывали стан дочери востока.

Ленивая красавица поманила к себе пальцем. Сергей подошел и прилег рядом с ней. Он попытался обнять гурию, но своенравная бестия выскользнула из рук и сама навалилась на Сергея; черные глаза ее, подведенные сурьмой, оказались совсем рядом.

— Ну что, Серьежа, нашель чего искаль? Может быть, я — твой сокровищь? — красавица коверкала слова и говорила почему-то с акцентом.

— Кто такая? — пытался припомнить Сергей, но ответа не находил. Было ясно только, что это явно не Катерина.

Нарышкин сжал неизвестную одалиску в объятьях и проснулся…

Вставшее над морем солнце светило Нарышкину прямо в глаза. Спина, измученная сном на камнях, болела. Под левую лопатку вонзился острый голыш. От голода сводило живот.

— Эй вы, горе-пилигримы, вставайте! — принялся будить спутников Сергей.

Товарищество «дервишей» заворочалось и стало шарить сонными глазами вокруг себя.

Опасливо оглядев море, скалы, пирующих у воды бакланов, Степан перекрестился и первым делом спросил:

— Куды это нас занесло? Ась?

— Шё тебе этих мучений? — огрызнулся Брейман, гадливо плеща водой себе на лицо. — К мине вопросов быть не надо. Ясный факт: мы приземлились не на Пузановском пляже. Таки разбуди господина немца и спроси у них, а то он лежит себе, как той мертвый труп утопленника.

— Велькомен зи мир битте, Туркай! — ответил, зевая и потягиваясь, Заубер. И добавил по слогам с легкой улыбкой:

— Это есть Тур-ци-я!

— Ой, значит не приснилось! — загоревала Катерина. — Вот занесла нелегкая в этакие тарашки!

Она с неожиданной злобой пнула голыши под ногами.

— Все бока себе отмяла. Соломушки бы хоть чуток!

В разговор, громко заурчав, вступил живот Нарышкина.

— Неужели ничего не осталось? Хоть бы цукерброд какой-нибудь пожевать, а, Иоганн?

Немец в очередной раз оглядел горку пожитков и молча развел руками.

— Я, сударь, могу сплавать мидиев надрать, — предложил Терентий. — Ежели сварить, а еще пуще — чинненько зажарить с лучком, — то твои грибы: съел и пресытехонек!

— Ракушки, дядька, лопай сам! — нахмурился Гроза морей.

— Зажмурьтесь и глотайте слюни, — посоветовал Моня. — Или можно половить глосиков, но у мене нет с собой ни кручка, ни катушки.

— Вы как хотите, а я в аул пойду. Попрошу хоть лепешку, что ли! — поднялся с гальки Сергей.

— Это верно. Надо в село ходить, милостыня просить, — поддержал Заубер.

— Издрасьте вам через окно! Где вы сохнете белье?! — взвился Моня. — Вы к ним припротесь, и они-таки примут вас как родных, с распростертыми объятиями. Облобызают, дадут покушать кишмиш и еще добавят шмот кошерного сала. Принесут прямо в руки, как в компании быстрой доставки «симон Бикицер и сыновья». Из нас дервиши, как из той селедки риба золотая! Спалимся, Сергей Валерианович. Точно спалимся!

— Мещанин Брейман, отставить скулеж! — скомандовал Гроза морей. — Где наша не пропадала, авось пронесет. Вон, Иоганн Карлович им стишок по-персидски расскажет, глядишь, они и подобреют.

Пошли, что ли, — Нарышкин побрел в сторону деревни. — Степан, ты оставайся с Катериной на берегу. Постарайтесь не высовываться без нужды и приглядывайте за пожитками.

— Ой мне, пропадем! С ума двинуться от такой жизни, — запричитал Моня, но, тем не менее, побрел за Сергеем.

— Будет лучше, если вы все молчать, а говорить буду я, — посоветовал Заубер.

Компания в живописных лохмотьях, изнывая от жары, снова вошла в турецкое селенье. На узких улочках по-прежнему не было ни души. Пахло дымом, навозом и жареной бараниной. Последний запах сводил Сергея с ума. Ряженые «дервиши» устремились на этот аппетитный дымок. Они остановились у двухэтажного дома с плоской крышей. Из-за высокого забора доносились оживленные голоса. И тут Заубер почему-то хрипло запел по-немецки. Песня была написана еще в золотые студенческие времена, причем слова придумал сам Иоганн Карлович, чем немало гордился. В дословном переводе текст песни выглядел так: