Картонная пуля - Духнов Александр - Страница 31

Губернатор выразил, что хотел, и скоро уехал.

В начале третьего огромный гроб не без труда погрузили в специализированный черный «Мерседес». Мне показалось, что я увидел усаживающуюся в машину Настю в черной шубке и черном сбившемся платке…

…И в этот миг я смог окончательно признаться себе в том, что приехал сюда не потому, что переживаю за Настину безопасность, вернее не потому, что был уверен, будто один способен обеспечить эху безопасность…

…Не за тем я сюда притащился, чтобы ее спасать, а затем, чтобы увидеть, а может быть, и перекинуться парой слов. Причем эта пара слов не обязательно должна быть на самом деле живо интересующим меня вопросом: не говорила ли она кому-нибудь, например отцу, про квартиру Терехина? Скажем, я бы сказал: как дела? Ничего себе вопросик на похоронах! Я мог бы сказать: крепись, малыш! И пожать озябшую руку… Тоже выглядит пошловато… Вот что значит плохо учиться в школе — ни сказать, ни пожать.

Глупость какая! Человеку тридцать три года, а он, словно подросток, мечтает увидеть девушку! К тому же чужую.

…Подле новенькой часовни на Заельцовском кладбище заиндевевшая старушка в армяке, то бишь в чем-то, одновременно напоминающем фуфайку и плюшевый жакет, выставила перед собой на снег обыкновенный для кладбища самодельный ассортимент цветов из бумаги. Или глаза у старушки уже не те, или на хорошую бумагу денег не хватает, но только цветы получились блеклыми, как из старых обоев, не просто неживыми, а как минимум умершими лет десять назад.

— Кого хоронят? — спросила она у меня, как у наиболее демократично одетого участника церемонии.

— Одну женщину.

Бабка скорбно поджала тонкие губы и, тяжело вздохнув, философски произнесла самое печальное русское слово:

— Да…

Сидеть в машине, пока продолжается погребенье, мне показалось глупым и — главное — скучным. К тому же слабо верилось, что покушение — хоть на Настину жизнь, хоть на мою — можно организовать на кладбище в присутствии беспрецедентного скопления родственников и друзей. Тут надо всех оставлять, в смысле уложить. Или снайпер должен вскарабкаться на какую-нибудь особую сосну.

Ничего подозрительного с ходу в глаза не бросалось. Сосны в снежных шапках стояли прочно, как бетонные столбы. И только дятел выдавал пулеметные очереди, гулко разносившиеся над кладбищенской холмистой тишиной.

— …Что? — переспросил я.

— Молодая, женщина-то? — повторила старушка.

— Э-э-э, не очень. Даже скорее пожилая.

— Видать, любили ее люди-то. Вон сколько народу.

«Люди всегда любили и будут любить деньги», — хотел возразить я, но вместо этого согласно кивнул:

— Еще как!

— А я думала, опять какого-нибудь вора хоронят. У них, у воров, так заведено, что много дружков съезжается. А если обыкновенный кто помрет, вряд ли много соберется. Придут зри старухи, жена, дети, с работы представители… Учительница, наверное… У них учеников много…

…В толпе происходило слабенькое шевеленье. Возле самой могилы я теперь мог видеть Настю… Издалека. Вместе с Котянычем мы стояли недалеко от черного «Мерседеса», наблюдая за происходящим со стороны.

В землю с трудом опустили поблескивающий в свете зимнего дня гроб с холодильником… Народ, который пообразованней в похоронных делах, заспешил, потянулся, чтобы бросить персональный комок глины на полированную крышку. Возникла легкая бестолковая давка, как на колхозном рынке…

Из чего возник сей странный обычай — бросить собственную горсть? Из естественного желания скорее упрятать поглубже в землю человека, который успел тебе так надоесть, что мочи нет, как хочется его больше никогда не видеть? Или каждый посвященный в таинство бросает эту горсть на себя, на свой будущий труп, сообщая тем самым о покорной готовности исполнить предначертанный путь? Эх, надо было историю в школе учить… А что сейчас чувствует покойница? Может, слышит стук земли и даже видит и запоминает тех, кто бросает?

И тут рядом со мной раздалась трель сотового телефона. Только что я живо представлял себе состояние неживого человека под крышкой, и к тому же настолько был потрясен щедростью мужа, закупившего для жены построенный по последнему слову техники гроб, что в первый миг мне представилось, будто звонит покойница из земли, будто для нее там, действительно, установили телефон. Но почему именно мне? Оказалось, что писк доносится из кармана Котяныча.

— Ага, — сказал Котяныч. — На завтра… Вечер… Не помню, кажется, пол восьмого… «Сибирь»… Два… Ты меня изумляешь… Еще бы… Пока.

— Настя завтра улетает? — предположил я. — В Москву?

— Нет. Настей шеф сам занимается, никому не доверяет, опасается утечки. Куда и когда, только он знает. Это он сам завтра улетает. Как ты правильно догадался, в Москву.

— С тобой?

— С замом.

— Мне же с ним все-таки поговорить надо, — напомнил я. — Завтра с утра получится?

— Вряд ли. Он сказал, что завтра на работе не появится. Может, с утра Настей будет заниматься…

— Тогда сегодня.

— И подавно не получится. Поминки, то, се… Опять же состояние… Безутешность…

— Если украсть сто тридцать рублей на каждой тонне угля, то состояние позволяет…

— То — рубли, а то — ты: Нет, даже не мечтай.

Я сам не особенно верю, что Треухин может иметь отношение к убийству директора графитового комбината и к последующей охоте на мою скромную персону. Но когда меня начинают откровенно избегать, это становится подозрительным. И потом, меня задел безапелляционный тон Котяныча. Что значит — «даже не мечтай»? Сам-то я человек релятивистский, поэтому чужая безапелляционность убивает во мне всяческий релятивизм, и я делаюсь абсолютно непреклонным. А я еще и по гороскопу Телец, то есть бык, то есть по определению обязан быть упрямым…

Я видел, как Треухин сквозь толпу пробирается к выходу, движется в нашу сторону. Может, он не переносит состояние внутри толпы, страдает клаустрофобией?

— Скажи мне, Костя, — я прищурился, как бы подчеркивая свою проницательность, — а не отдавал ли тебе шеф специальное распоряжение со мной не соединять?

Картинно всплеснув руками, Воронов воскликнул:

— От вас, частных детективов, ничего не скроешь. Только сугубо конфиденциально: действительно, была такая неформальная установка — чтобы вся информация по твоему делу шла через меня.

— С чего вдруг? Как-нибудь мотивировал?

— Ага, Василий Иванович. И тебя мотивировал, и меня мотивировал… Шучу, это анекдот такой… Никак особо не мотивировал. Может, ты ему не показался, откуда я знаю? У богатых свои причуды… О которых я могу только догадываться.

— Не тяни. Выкладывай свои догадки… Давай, давай, коллега, мы же с тобой одной крови.

…Каждый желающий бросил свою горсть внутрь могилы, и за дело взялись профессионалы с лопатами… Настю опять заслонило множество скорбящих тел.

— …Ну, можешь ты, например, допустить, что Треухин относится к дочке с особым трепетом? Любит, понимаешь? И не просто так, а сильно или даже болезненно. Знаешь, все эти отцовские заморочки, комплексы… Он, может быть, до последних дней был уверен, что у нее в мыслях нет с кем-то спать. А тут ты появляешься и рассказываешь такое!.. Что она пожилому, женатому мужику подставляется регулярно на какой-то даче! Его чуть кондратий не хватил! Может, он в душе доволен, что человек, соблазнивший Настю, мертв… Но при этом жив ты — свидетель позора…

Я чуть не онемел от такого мотива, но, судя по выражению лица, Котяныч и не думал шутить.

У меня есть один знакомый, Коля Солитер. Коля — тощий, а пищу поглощает тоннами, как на девятом месяце. За это друзья и прозвали его Солитером… Ест он качественно, но еще никогда прежде я не видел, чтобы люди так реагировали на порнофильмы, во всяком случае, в мужской компании во время какой-нибудь пьянки, когда кто-нибудь запустит кассету невинной забавы ради. Ну, иногда удивляешься, какие в природе случаются габариты, иногда отпускаешь скабрезные замечания, но чаще зеваешь и следишь за, с позволенья сказать, сюжетом в полглаза, и вообще больше двадцати минут это зрелище вынести нельзя. Коля же всегда наблюдает за процессом молча, на пустяки не отвлекается, водку выпивает судорожно и не морщась, на второй минуте дыханье его делается хриплым, как у злой собаки на цепи, лицо синеет, а глаза наливаются кровью. Странно, что при таком напряженном интересе наливаются глаза, а не другой орган чувств.