Андропов
(Политические дилеммы и борьба за власть) - Земцов Илья Григорьевич - Страница 24

Советский человек «с улицы» не впервые приобщается к тайнам «московского двора». «Почин» был положен Хрущевым в 50–60 годах, когда на партийных и не партийных собраниях стали зачитываться бесчисленные «открытые» и «закрытые» письма — «о культе личности», «о кубинском кризисе», о «противоречиях с Китаем» и другие. В 1957 году Хрущев решил даже обратиться к «народу» самолично, через голову Политбюро (тогда оно называлось Президиумом). 30 марта 1957 года он опубликовал в прессе «Тезисы доклада товарища Хрущева». Это было неслыханное самоуправство, чуть ли не протокольная бестактность, не имевшая места в «чинной» и «респектабельной» новейшей советской истории многие десятилетия со времен Троцкого. Официальный документ преподносился не как рекомендации ЦК или, в крайнем случае, — Совмина, а подавался как индивидуальное предложение. Позднее — после «разоблачения» и разгрома «антипартийной группы» на Пленуме ЦК 22 июня 1957 года — выяснилось, что «Тезисы Хрущева» и в самом деле выражали личные идеи тогдашнего Генсека, которыми он воспользовался для создания политических и психологических предпосылок экономических и административных реформ, порой вынужденных, порой спланированных им в соответствии с его неумной и буйной фантазией.

Регулярная публикация в 1983 году в советской прессе материалов о работе Политбюро свидетельствует о временном упразднении института единоначалия на вершине партократической пирамиды, но не означает, как могло показаться, какой-либо демократизации системы и к ней не ведет. Советские вожди «советуются» с народом только тогда, когда им не достает стабильности и уверенности, и лишь для того, чтобы укрепить и усилить свою власть, — как правило за счет других вождей.

Человеческая память, однако, недолговечна, а душа советского человека чрезвычайно чувствительна и отзывчива к малейшим проявлениям ослабления и смягчения диктатуры, пусть даже внешним и призрачным. Сообщения «В Политбюро ЦК КПСС» как раз и создают иллюзию сопричастности советских людей к принятию важных государственных решений. И одновременно предоставляют им некоторую — пусть незначительную, но все же реальную — информацию для самостоятельного, а не продиктованного директивно, анализа и робкого, осторожного прогнозирования политических и экономических процессов.

Срабатывает услужливое воображение, и советскому человеку представляется видимость социальных реформ: «Соответствующим органам поручается обеспечить четкую организацию и координацию работы новой системы управления…» /62/. Или же другое уведомление, подтверждающее близость реформ и, как хотелось бы верить советскому гражданину, уточняющее и раскрывающее их суть: «Обращалось внимание на недопустимость администрирования, навязывания… рекомендаций и инструкций по вопросам, входящим в компетенцию руководителей и специальных хозяйств». И вдруг начинает казаться, что удушающие путы партийного давления и контроля чуть-чуть ослабели, в конце темного туннеля забрезжил свет и вот-вот, чуть ли не завтра откроется возможность для инициативной активности и предприимчивости. «Перед Советом Министров союзных республик… поставлена задача обеспечить безусловное выполнение планов жилищного строительства» /63/. И возникает осторожная надежда: может быть, когда-нибудь в России не придется двум, трем поколениям — родителям, детям и внукам — ютиться в убогих подвальных квартирах. Тем более, убеждает себя советский человек, вопрос идет не только и даже не столько о благополучии людей — обещаниям и заверениям партии на этот счет в стране уже давно никто не верит — а о благе и выгоде государства, ведь именно с этой точки зрения рассматривал квартирный кризис Политбюро: «Из-за нехватки жилья плохо обеспечиваются кадрами вновь созданные промышленные мощности…» /64/.

«Предусматривается увеличение заготовок грубых и сочных пастбищных кормов, расширение мелиорации…» /65/. Наконец-то! А вдруг все наладится и совсем скоро, в обозримом (партией) будущем, не придется простаивать ночами, после изнурительного трудового дня, или днем, во время и за счет работы, — в очередях, чтобы «достать» необходимые продукты питания — молоко, масло, мясо…

Новое руководство — на словах, во всяком случае, — старалось проявить некоторую заботу о простом человеке. Оно оповещало: «…Большое количество предприятий сферы обслуживания работают в часы, когда трудящиеся заняты на производстве… Совет Министров СССР в ближайшее время рассмотрит практические меры по наведению должного порядка в этом деле» /66/. Ничего нового в этом заявлении не было, это знали все, но раньше об этом не принято было говорить на Политбюро или тем более заявлять от имени Политбюро. Различные партийные бюро — от районного до союзного — никогда раньше не опускались до обсуждения «презренного» уровня конкретной человеческой судьбы. Партийные бюро обычно «обсуждали, выявляли, постановляли» в строгом соответствии со своим достоинством и значением: районные — в местном масштабе, союзные — в государственном и глобальном.

О том, что в партийном аппарате происходят какие-то сдвиги, — верилось, что к лучшему, — и намечается определенная переоценка ценностей, свидетельствовало следующее утверждение Политбюро: «Политбюро ЦК КПСС рассмотрело предложения о мерах по дальнейшему развитию сети предприятий по техническому обслуживанию принадлежащих гражданам легковых автомобилей и увеличению мощностей по выпуску запасных частей к ним» /67/. Итак, на 66-м году советской власти личная автомашина получала в России права социального гражданства: ее перестали использовать только для выкачивания денег из советских людей, для чего цены на машины всегда преднамеренно завышались, и признали ее необходимым обществу средством передвижения, а «не роскошью».

Советский человек, бесправный в общественной жизни, униженный на работе, обездоленный в быту, просматривая сообщения «В Политбюро ЦК КПСС», не мог не испытывать скрытую радость, видя, как рушится благополучие и благосостояние всемогущих партократов, жизнь которых он представлял себе с едкой завистью или с презрительным беспокойством. В затхлой атмосфере советского общества повеяло грозой социального очищения, иначе говоря, очередной «чисткой». На этот раз молния террора обещала ударить по «сильным советского мира»: «Ряд министерств и ведомств, республиканских и местных партийных органов… мирятся с невыполнением планов. Политбюро ЦК КПСС обратило внимание руководителей министерств и ведомств… на их персональную ответственность…» /68/. И далее — еще конкретнее: «Большую ответственность за неудовлетворительное выполнение планов несут… лично министры» /69/. И что более всего импонировало — к суду над провинившимся начальством вроде бы предполагалось привлечь народные массы: «Политбюро ЦК КПСС на своем заседании рассмотрело вопрос о письмах трудящихся, поступивших в ЦК КПСС и Президиум Верховного Совета…» /70/. И отмечалось: партия ждет от авторов писем — «простых советских тружеников» «сигналов» о фактах бесхозяйственности, очковтирательства, приписок, неэкономного расходования материальных ресурсов, расточительства /71/.

Поистине — необъятный простор для сведения личных счетов, для выхода озлобления, для удовлетворения зависти. ЦК КПСС не только призывало к доносительству, наушничеству, фискальству — оно его всемерно поощряло и восхваляло: письма, отмечало Политбюро, — «это свидетельство политической активности трудящихся, их непосредственного участия в совершенствовании форм управления» /72/. И в заключении: «Письма являются наказом трудящихся партийным и советским органам» /73/.

Конечно же, далеко не все в замечаниях и рекомендациях Политбюро устраивало «советских трудящихся». Многие из его решений суживали и без того ограниченные и ущемленные их права и возможности, не разрешенные формально, но утвержденные фактически: «Обращено внимание Прокуратуры СССР и МВД СССР на необходимость принятия мер по усилению охраны правопорядка в городах и сельских населенных пунктах» /74/. Значит, читалось между строк, рабочему человеку будет нелегко «опрокинуть» в закусочной стакан-другой вина или разделить в подъезде «на троих» традиционную бутылку водки.