Иначе — смерть! - Булгакова Инна - Страница 34

Катя накрыла отраву кофейной крышечкой, вернулась в кабинет… действиям убийцы надо противопоставить свое действие!

«На чем я остановилась перед визитом Дуни? «К ней приходила девочка». Подружка, которая следила за Глебом на кладбище; студентка, которая… учится на вечернем… нет, на дневном. Вот что меня смутило тогда! Марина виделась с больной «одну минуту», потому что опаздывала в институт. А доктор сказал, что она его уже не застала. Когда же приходила она? Или доктор дежурил в ночь и ушел утром? Как же проверить? Воскресенье…». Однако она все же позвонила в больницу и после «суеты сует» (объяснений и извинений) добилась ответа: двадцатого сентября психиатр, пользующий Ирину Васильевну, находился на службе как обычное с восьми утра до пяти вечера.

Катя в волнении прошлась по кабинету — не прибранной после обыска чужой комнате, где все слегка сдвинуто и асимметрично, — сегодня ей должно везти во всем, ее несло на черных — горе и радость — крыльях победы… куда? Бог весть! К освобождению — а там хоть сердце разорвется.

Позвонила и убедилась — везет: Марина дома. Да, она привезла фотографию к девяти утра и опоздала на первую пару, больше в Кащенко она не ездила.

«Ключики-замочки, шелковы платочки»… Охрана, возможно, разные смены, предупрежденная доктором, без формальностей пропустила Марину… и еще кого-то. Охраной займется следователь, а я…»

Она продолжала нервно ходить по комнате, восстанавливая в подробностях одну недавнюю сцену. «Вы все сумасшедшие!», «Мы с мамой встречаемся сейчас. Тут, у аптеки»…

Кажется, пришла пора сделать третий звонок.

— Дуня, когда ты сидела с больной в саду, тебе не показалось, будто кто-то прячется в кустах?

Молчание, потом — быстрое:

— Я не сидела!

— Не глупи. Проведут очную ставку с вахтером.

И — короткие тупые гудки в ответ.

«Если моя догадка верна, сейчас она придет!». Катя опять прошла на кухню, взяла стаканчик с зельем дьявола («Дамское деяние» — Мирон), огляделась и спрятала в духовку газовой плиты. (А Вадим продолжил: «Еще в средневековье отравительницы воспринимались как сеющие повсюду смерть колдуньи».) И измученную душу ее понесло дальше, в головокружительную древность зла. «Ты испорчена, испорчена, испорчена! Высокий, до неба, костер аутодафе и последний смертный крик возлюбленной… Восстанет ли в Судный день из праха человек и будет ли осужден за свои грехи?..»

Катя очнулась, услышав шаги в прихожей, в кабинете, в спальне, опять в прихожей… Дуня вошла на кухню.

— Ты очень удивилась моему звонку?

— Очень.

— Ты думала, я уже не в состоянии буду позвонить, да? 

— Ничего я не думала.

— А я допила валерьянку и, знаешь, мне стало легче.

— Не издевайтесь! Вы нам шьете дело?

— Вам? Ты уезжаешь с Мироном?

— Не ваше дело!

— А если он обманет, не возьмет?

— Это мое дело…

— Дуня, сдвинься с «дела». Ты украла ключи у Ирины Васильевны?

— Нет!

— Зачем ты к ней приходила?

— Это мое дело!

— Следователю все известно, — соврала Катя. — Запираться бесполезно.

— Ну… вы сказали, она уже в третьей стадии, не выживет. И я принесла лекарство.

Катя похолодела и схватилась за сердце.

— Какое лекарство?

— Новое, американское.

— Название!

— Не знаю… от шока.

— Сейчас!.. Не уходи, я позвоню.

Дежурный врач.

— Я вас сегодня уже беспокоила по поводу больной Вороновой, помните?

— Ну как же.

— Ей тайком принесли лекарство от шока, американское, не знаю название. Как бы это не повлияло на процесс…

— Тайком? Немедленно разберемся!

— А она… жива?

— Жива, жива, что вы так волнуетесь? Не цианистый же калий ей принесли.

От банальной этой шуточки мороз по коже подрал.

— Дуня, почему ты боишься Мирона?

— Не боюсь!

— Помнишь, ты отказалась идти с ним? Ты испугалась, когда я спросила про его алиби.

— Ничего я не испугалась!

— Значит, тебя не было с ним, когда погибла Агния!

Дуня смотрела прямо перед собой широко раскрытыми пустыми глазами.

— Ты и мне принесла лекарство? — прошептала Катя. Ко мне на кухню, да?

Дуня попятилась, закрыв лицо рукой.

— Вы с коммерсантом правильно рассчитали: смерть — самый надежный способ избавиться от любого шока.

Дуня пошла к двери, обернулась на пороге и произнесла трезво и жестко:

— Если этот сумасшедший дом будет продолжаться, я и вправду отсюда сбегу!

«Итак, пришла пора сделать последний звонок. — «Мирошникова нет и до завтра не будет». — «Где его найти? «Он на «деле» (ага, «служебная тайна»). Нет, домашние телефоны сотрудников мы посторонним не даем. А, по поводу той серии отравлений. Излагайте. Это очень сложно. Я не особо в курсе, но разберусь». — «Нет, лучше… (и правда, сложно, и победу ей хотелось одержать именно над Мирошниковым)…лучше как можно скорее разыщите его и передайте: надо задержать Мирона Ильича Туркина». — «Он проходит по делу?» — «Проходит. Мирошников поймет».

Катя заходила по комнате, торжествуя победу. Торжество, в которое постепенно, «медленно, но верно» проникало тяжелое, еще не испытанное ощущение: за ней охотятся (ну, это ощущение не новое). Ее хотят  о т р а в и т ь!  «Они не посмеют, уговаривала она себя, я им скажу, что предупредила органы. Уговоры не помогали, утренняя радость жизни покинула, воздух отравлен… пойти на кухню (Катя вдруг рассмеялась) и поднести к губам… Нет, этого они от меня не дождутся, пусть у меня не осталось ни одного близкого… Как не осталось?» Катя остановилась как вкопанная. «До завтрашнего утра я поживу у Ксении Дмитриевны, как бы ни было мне больно, но эта боль — живая».

Она лежала на своей кушетке, до подбородка укрытая ало-черным пледом: лицо в адском пламени электрических змеек обрело выразительную закоченелость посмертной меловой маски.

— Она жива? — еле слышно спросила Катя.

— Можете говорить громко, — холодно ответил Скупой Рыцарь. — Она не слышит.

— Умерла?!

— Врачи сказали: кома.

Чуть отлегло от сердца. Катя села на низенькую скамеечку между изножием кушетки и креслом, в котором восседал старик. «Он-то как здесь?.. У него погиб сын».

— Вы… давно знаете?

— Меня известили час назад.

Было невыносимо говорить — и невыносимо молчать.

— Что такое кома?

— Полная утрата сознания, отсутствие рефлексов, двигательные центры нарушены, — излагал Петр Александрович, бесстрастно, как на лекции.

«Вот холодное чудовище!»

— И она ни разу не приходила в себя?

— Ни на секунду — по свидетельству медсестры.

— А где она?

— Спит в гостиной, я заменяю. Нельзя оставлять одну, — он кивнул на кушетку.

— Я буду до утра…

— Ее вот-вот заберут в реанимацию, ночью не рискнули перевозить.

— Все равно, Петр Александрович, вы свободны.

— Благодарю, — старик кивнул, но остался сидеть, неподвижный и прямой, как палка.

«Как он меня, должно быть, ненавидит!» Катя не поднимала глаз от ковра, на котором валялся «труд» историка: черный крест, обвитый лозой с шипами и розой в центре перекрестья. Любовь, распятая на кресте.

«Они якобы знали тайну мертвых». И он уже знает — ее брат, такой живой, надежный и верный. Да, с того школьного новогоднего вечера (незабвенный пронзительный запах хвои, легкое головокружение от шампанского, «шепот, робкое дыханье»), с того вечернего «бдения» она всегда чувствовала его руку на плече.

— Петр Александрович, а где Сальери хранил яд?

Старик вдруг молча поднялся и ушел.

«Да, ненавидит. Меня ненавидят все… кроме, может быть, но он в тюрьме. Здоровяк-отставник». Катя вздрогнула. «Нет, невозможно! Я не хочу!» Однако фрагменты жизни, вопреки ее страстному желанию, складывались в опустошенный магический ландшафт… «Нет, невозможно, — сопротивлялась изо всех сил, — ведь порошок был подсыпан сегодня утром. И могли это сделать только…»

— Я больше не могу! — произнесла она вслух с отчаянием. — Я спущусь на волю, надышусь воздухом напоследок, выпью валерьянку.