Последняя свобода - Булгакова Инна - Страница 35

Не сразу, но разобрался с пятью замками. Прихожая. Гостиная в приятном зеленоватом сумраке от опущенных гардин. Солнце садилось, я стоял перед запертой кабинетной дверью, и казалось: войду и увижу старика на его последней торжественной премьере в старомодном костюме с красной искрой, в крахмальной рубашке и с «бабочкой». Окоченелый труп с ужасным лицом у давно потухшего камина.

Вошел. В просторном кабинете было светлее и воздух не сперт — открыты форточки. Первое, что бросилось в глаза: аляповато-яркая обложка «Огонька» на совершенно пустом письменном столе. Ага, тот номер. Раскрыл и сразу угадал: «Четвертый Всадник». Черный четкий красивый почерк: «Дорогому Другу с большими надеждами. 12 апреля 1990 г. Горностаев». Вот как когда-то ко мне обращались. Журнал я брать не стал — пусть все останется, как в день его смерти.

Огляделся, стоя посреди кабинета. Исподволь, как только вошел, внимание мое притягивал огромный черного дерева гардероб — как гроб. Подергал за ручку — шиш тебе! Трясущимися пальцами принялся подбирать ключи. Подошел самый большой — и тяжелая дверца нехотя, со скрипом отворилась. Душно пахнуло нафталином. Аккуратные ряды одежд на вешалках. А внизу, в левом углу, за проеденной молью длиннополой шубой пряталась дорожная сумка в желто-коричневую клеточку.

Наша сумка. Марго купила три года назад.

Я, встав на колени, расстегнул молнию, выгреб содержимое. Вот они — уголовные улики. Белое платье в пятнах — вода их не смыла. Еще два — чистые. Белая сумочка: косметика, носовой платок, кошелек (тридцать четыре обесцененных рубля), паспорта нет. Босоножки. Мой халат-хламида в едва заметных бурых пятнах. И наконец — охотничий нож.

Я бездумно стоял на коленях перед жалкими жуткими останками; по безымянному пальцу правой руки текла кровь. Наверное, оцарапался, копаясь в вещах, о булавку или брошку… да, что-то красненькое мелькнуло, приколотое…

И вдруг заплакал. А ведь лишен был этого Божьего утешения — слезного дара — начисто. Молодость ли я оплакивал, Гретхен свою… или неминуемую бездну будущего. Не знаю. Неважно. И тут почувствовал я легкий сквознячок над головой, словно волосы дыбом встали — не инфернальное, запредельное, так сказать, а самое натуральное дуновение.

Я забыл запереть входную дверь! Как когда-то хозяин сделал специально. Кто-то вошел, приближается. Конечно, она.

Я обреченно повернулся на коленях к двери и ждал, ждал. Никого. Померещилось. Слезы высохли, и стало мне по-настоящему страшно. В проклятом этом месте.

Быстро сложил улики обратно в сумку, все запер, накрепко замуровал в памяти. Постоял на лестничной площадке — нет, не могу здесь ночевать, даже у себя за стенкой. А что ждет меня в Кукуевке? Кто меня там ждет? Еще вчера, еще сегодня я надеялся: нас осталось двое в скорбном списке. Я и сын. Но она не могла находиться одновременно в кабинете умирающего прадеда и в моем саду под яблоней. Я вышел на терраску в пекло и набросил капюшон на голову. «Как вас называть, милое дитя?» «Как?.. Мария». Господи, как же я одинок!

Глава 27

Как вор с чужими пожитками, прокрался я в свой собственный дом. Уже стемнело. Включил настольную лампу в кабинете, поставил сумку за кушетку, где «Отрок», и набросил халат-хламиду на стол, на «тяжелый серый камень». Эффектно! Только бы не сойти с ума.

— Мария! — позвал я с терраски. — Что бы перекусить, а?

Сверху раздался шорох, она спустилась с лестницы в желтом своем сарафанчике, обнаженная и прелестная. Я крепко взял ее за руку — мимолетный удивленный взгляд — и провел в кабинет.

— Куда вы меня тащите?

— Надо поговорить. Сядем.

Сели, как в позапрошлую ночь: она на кушетку, я в кресло.

Боже мой, как билось мое сердце, когда я смотрел на нее, а она — на задрапированный камень. Юное безжалостное лицо окаменело.

— Мария, у вас есть на кафедре пишущая машинка?

— Какая машинка?

— На которой вы мне пишете письма.

— Отдайте-ка мне мои ключи.

— Пожалуйста.

— Я вас предупреждала, — заговорила она мрачно, позвякивая связкой, — прекратите это идиотское следствие.

— Это почему же?

— Совсем свихнетесь.

— А разве вы не этого добиваетесь? Садистские письма, сережка в спальне, поясок в сирени. Выходки злого, жестокого ребенка.

— Ну что ж, — она пожала смуглыми плечами, — понимайте, как знаете. В меру своей испорченности.

Я аж задохнулся от бешенства и какое-то время не мог говорить. Да, она правнучка своего прадеда! Плоть от плоти, кровь от крови.

— Я… — сказал я с трудом, — не пойду в милицию.

— Да уж разумеется.

— Поэтому будьте со мной откровенны.

— Этого не обещаю.

Я не взорвался, нет, на меня — как дар свыше — нашло благословенное бесстрастие. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

— Расскажите, пожалуйста, о дне и вечере шестого августа девяностого года.

— Пожалуйста. Мы с Колей бродили по лесам-полям, он показывал окрестности. Потом пошли в кино, в пансионат. Вернулись в начале одиннадцатого.

— Дальше.

— Я поднялась на чердак, а Коля пошел на кухню принести что-нибудь поесть. И пропал.

— Надолго?

— Часа на два. Он разыскивал мать.

— А вы что делали?

— Ничего. Сидела на кровати.

— Два часа… в темноте?

— В темноте.

— И не спустились вниз?

— Я устала. И на улице черт знает что творилось.

— Что?.

— Ветер. Молнии.

Не подкопаешься, а ведь чувствую: врет!

— Что было дальше?

— Коля вернулся, мы легли спать.

— А утром?

— Пошли на озеро купаться.

— «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу», — пробормотал я слова глупой песенки. — Сегодня в гардеробе вашего прадеда я нашел вещи Марго, мой халат и нож. Как они к вам попали?

— Я их тоже нашла.

— Какое совпадение! Где же?

Она улыбнулась угрюмо, не ответила.

— Где?

— Как где? В озере.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Вы издеваетесь!

— Нет, какие фантазии!..

— Леон! — она вдруг схватила меня за руки, как тогда. — С вами никогда не случалось…

— Ну, ну?

— Провалов в памяти?

— Не делай из меня сумасшедшего!

— Успокойся, — она принялась поглаживать мне руки; я напрягся — это какой-то новый ход, будь осторожнее! — вырвал руки.

— Я тебе все расскажу. Или не надо? Как тебе лучше?

— Я сказал: не издевайся.

— Ладно. Мы с Колей ныряли в масках и ластах не очень далеко от мостков. Вдруг он говорит: «Пойду дяде Васе позвоню, может, мои у него». И ушел. Ну, я поплавала под водой и увидела большой темный предмет. Ощупала: кажется, ручка есть… подняла на поверхность: большая дорожная сумка.

— Невозможно! Огромное озеро. Не бывает таких случайностей, ты знала!

— Бывает! — отрезала она, глядя на меня исподлобья. — Как раз если швырнуть с мостков. И ориентир: самая высокая сосна напротив.

— Могила там?

— Нет, нет, что ты! Успокойся.

— Ты видела эту сумку раньше? Видела?

— Да.

— Где?

— Ну… у вас где-то в доме. Я подплыла к тому берегу…

— Почему не к нашему?

— Здесь был народ.

— Так ты знала, что в сумке!

— Нет, но все было… необычно. В пещерке я расстегнула молнию…

— Да почему все тайком?

— Говорю: все необычно. Увидела ваш халат — в крови. Шифоновое платье Маргариты Павловны — тоже в крови. Нож — на лезвии и ручке — следы крови. Ну, сумочку и остальные вещи.

— Ты взяла паспорт?

— Паспорта не было. Тут я услышала крик Коли с середины озера, забросала пещерку ветвями и травой и поплыла ему навстречу. Он сказал, что умер дедушка.

— Почему ты не отдала ему вещи?

— Леон, ты что, совсем тупой?

— Я, наверно, болен, не соображаю ничего. Что было потом?

— Я вернулась в тот же вечер на озеро и забрала сумку. Вода в нее почти не проникла.

— Однако странно, что сумка не всплыла, она легкая.