Последняя свобода - Булгакова Инна - Страница 29

Наконец грянул ливень, и вспыхнул свет — красный фонарик под потолком.

— Ну вот! — сказал я с отчаянием. — Опять смоет все следы!

— Какие следы! — упрекнул Василий ласково, так он обращается к больным. — После той жуткой мусоросжигалки немудрено, что тебе приснилось…

— Вась, клянусь! — Я подался к нему, протягивая руку, как за подаянием, а он вдруг отшатнулся, переменившись в лице.

— Леон! — какой странный, страшный шепот. — Ты весь в крови!

— Как?!

Я взглянул на руку — бурые пятна. На другую, с сигаретой, — пятна.

— У тебя все лицо в крови! — продолжал шептать Василий как безумный. — И плащ. Оцарапался о шиповник?

— Нет!

Словно в трансе, я вошел в прихожую, в спальню, включил свет. В трюмо отразился вампир. И брат мой — бледным чистым лицом за моим плечом.

— Главное — никакой мистики! — прошелестели в зеркале белые мои губы с красным пятном над верхней. — Я прикасался к тебе — раз…

— А я лежал в кровавой постели, — продолжил Василий с жалкой усмешкой.

Короткий взгляд на белоснежное постельное белье.

— И еще я прикасался… — я сделал движение к двери и умолк.

— К кому? Господи, Леон, к кому?

— К чему! — воскликнул я и засмеялся не без легкой истерики, но и с облегчением. — Пошли. У тебя фонарик?

— У меня. А куда?

— И зонт надо взять, чтоб вода на этот раз не смыла, нет… ничего не смыла.

— Ты что, окровавленным в милицию явишься?

Прелестный лиственный тоннель привел к беседке. Неяркий луч осветил темно-алую разбрызганную лужицу на столешнице, уже затянутую пленкой. Василий с фонарем склонился над ней.

— Кровь!

Я сложил зонт, мы сели друг против друга на лавку, повторяющую по форме окружность беседки.

— Ты что-нибудь понимаешь, Леон?

— Четвертый случай, Вась. А трупов нет.

— Положим, Прахов…

— Единственный. Законно. Сожжен. Закопан. Внесен в списки. Горит. Проклятие продолжается.

— Кончай истерику. Кровь совсем свежая.

— Думаешь, не ее?

— Чья?

— Чья-чья! Не Марго же.

— Ну, станет Гриша жену резать на твоем участке.

— Это следы убийства?

— Это?.. Крови немало… вон на перилах пятно, на сиденье… — он водил фонариком. — Но если попасть в артерию, например… — Осветились по очереди пол, потолок, сквозные стены. — Ножа, кажется, нет. Но здесь была борьба, видишь? Ветки шиповника поломаны.

— Мне мерещились какие-то руки из-под земли…

— Ну-ну! Странно, что никто даже не попытался затереть. Или ты спугнул. Леон, если подключить «органы»…

— Они не подключатся.

Меньше всего я хотел впутывать милицию. Что-то в этом ночном эпизоде задело меня слишком лично. А что — сообразить пока не мог.

— Здесь пролилась кровь, — продолжал терзать меня Василий. — Ты точно не ранен?

— Точно. А ты?

— Нет, — он помолчал. — А дети?

— Зачем бы они стали скрывать?

Вот так сидели мы, сгорбившись, как два старика, над подсохшей кровавой лужицей и молчали. А дождь прозрачной завесой обтекал наше убежище — истерзанную, но все равно прекрасную благоухающую сердцевину сада. И было мне очень нехорошо — как-то по-новому нехорошо, тревожно и больно.

— Зря ты их разбудил. Девочку напугал.

— Ее напугаешь!

Мария бегала по саду, как коза. А вот у бедного Коли впервые сдали нервы. Когда я впотьмах налетел на него у сарая, он завизжал так дико, что сбежались остальные. «Сумели заразить этим чертовым монахом!» — процедил он сквозь зубы и удалился в дом.

— Ладно, Вась, спать. Тебе завтра на дежурство. Мы накрыли столешницу тазом, чтоб как-нибудь вода ничего не смыла, и разошлись.

Мне не спалось, свет не включал, внезапно заметил, что повторяю машинально: «Точил и точил… точил и точил…» Кто ж его точил?

Позвонил Григорию.

— Алло! — сразу откликнулся он, словно сидел на телефоне.

— Ты не спишь?

— Сплю, — и отключился.

Позвонил Юрию. После долгих-долгих гудков агрессивный женский голос рявкнул:

— Да!

— Будьте любезны Красницкого.

— Разбежалась! В три часа ночи! — проскрежетала добрая душа и отключилась.

Перезвонил.

— Простите, случилось несчастье. Можно Юру? Долгая пауза.

— Его нету. Какое несчастье-то? Передам.

— Спасибо. Еще перезвоню.

Я оцепенело смотрел в струящуюся тьму за окном, и в измученном моем мозгу разыгрывалась мистерия. Пятна, камень, нож — ключевые символы. Где же нож? Тот же нож? Поддавшись Прахову, я привел в действие некий вневременной механизм, всколыхнул тени девятнадцатого года — теперь так и будут исчезать люди, приходить письма, проступать кровь.

А может, в геенне огненной вопиют недовоплощенные души — и надо дописать финал, довоплотить — и морок этот окончится? В нереальной тьме я достал из стола лист бумаги, взял ручку, написал невидимое слово: «убийство». Ну, дальше! Ты же помнишь, «…а своего рода милосердие, доступное лишь избранным! — проговорил Петр и поднес к губам сверкающую чашу, отпил.

Как вдруг своеобразную «черную мессу» прервал электрический звонок из прихожей.

— Не открывать! — прошептал Павел…»

За моей спиной скрипнула дверь, и послышались крадущиеся шаги… Я не шелохнулся. «Черна твоя душа, и остро лезвие». Сцена в коммуналке у лампады… нет. Подошла Мария, я почувствовал, и услышал тихий волнующий голос:

— Вам плохо, Леон?

Не нежность звучала в нем, а любопытство. Юное безжалостное существо.

— Вы пишете в темноте? — голос дрогнул, все-таки ее пробрало.

— Я исписался.

Кажется, мой тон ее успокоил, и она села на край кушетки, совсем рядом.

— Скажи, детка, — спросил я, не поворачивая головы, — кому я могу быть интересен до такой степени?

— До какой?

— До кровавой лужи.

— Вы, конечно, бредите, но я вам отвечу: наверное, вы должны пройти свои испытания.

— Наверное. Но я никогда не воображал, что они будут такие больные, такие фантастические. — Я погладил холодное «надгробье». — Зачем ты положила над урной прадеда такой же камень?

— Вы были в монастыре?

— Да.

— С Юрой?

— С Юрой.

— Остерегайтесь его, он опасный человек. А камень… он у вас на улице валялся, просто мне понравился.

Она врет, конечно, но пусть. Лишь бы не уходила. Лишь бы прожить мне эту мучительную ночь.

Последнюю фразу я нечаянно произнес вслух. Мария взяла меня за руки и повернула лицом к себе.

— Не надо, я в крови…

— Ну что ж, — она удержала руки. — Я могу вам помочь?

— Не уходи.

— Ладно.

Так сидели мы впотьмах под ласковый лепет ливня, по-школьному держась за руки.

— Какие холодные, — заметила Мария.

— Старость, — пояснил я бесстрастно, с усилием ставя хотя бы словесную преграду меж нами. — Ты уедешь в Голландию?

— Разумеется. А вам бы как хотелось?

Мне много чего хотелось, но нельзя.

— Поезжай, — согласился я благостно — и вдруг страсть моя прорвалась в жгучей мольбе: — Поезжай, девочка, ради Христа! Будь счастлива! — Я не выдержал и принялся целовать горячие тонкие руки. — Поезжай! Здесь убийца!

— Я знаю.

— Ты же видела! Ты сказала: во сне. Нет, ты видела того, в развевающихся черных одеждах!

— Видела.

— Только молчи! Никому ни слова, все исчезают.

— Не скажу. А вы выкиньте этот камень.

— Нет, нельзя. Вчера исчезла Алла.

— Кто? Как исчезла?

— Здесь смерть, понимаешь?

Она выдернула руки, оттолкнув меня, так что я ударился головой о спинку кресла и застыл. А потом начались шаги над головой, равномерные и упорные. Я сходил с ума.

Глава 23

Ранним утром я сбежал в Москву — с намерением до «Голландии» в Кукуевку не возвращаться. Ливень перешел в заунывное, почти осеннее накрапывание. Мы с братом успели на семичасовую электричку, но на платформе, в сутолоке разноцветных зонтов меня перехватил Милашкин, провожающий свою юную «бабочку». «Для конфиденциального разговора». Я тупо смотрел, как они целуются на прощанье, и завидовал.