Шелихов. Русская Америка - Федоров Юрий Иванович - Страница 132

Оглядев след, Тимофей откачнулся в сторону и тяжело сел на землю. Взглянул на Сутулого. Тот, закурив, с раздумьем на лице, не отводил взгляда от вдавлины у камня. Сплюнул в сторону, вскинул глаза на Тимофея и не словами, взглядом спросил: «Ну, паря, как?» Тимофей дотронулся рукой до лица, укололся о щетину и, уже твёрдо, цепко ухватив за подбородок, мял и мял лицо пальцами. Не отступала мысль: «Сапог с каблуком, подбитый гвоздями? След не алеута и не индейца. Но чей?»

Сутулый присел рядом. Молодой охотник топтался тут же.

   — Садись, — сказал ему Тимофей. — Не маячь перед глазами.

Тот сел.

   — Я третий год на новых землях, — сказал Сутулый, — и ни одного алеута в сапогах не видел.

Тимофей встал, осыпая каменное крошево каблуками.

   — Пойдём, — сказал зло, — поглядим, кто это. Остров-то от края до края не запыхавшись можно обежать. Куда ему уйти? Пошли.

Охотники поднялись.

Тимофей шёл первым. С осторожностью отводил рукой кустарник, взглядывал и ступал, только убедившись, что впереди никого нет. В душе росла тревога, чувство опасности волновало больше и больше, вползая в сознание холодком страха. Портянка заметил, что замедляет шаги, и, нехорошо улыбнувшись, осадил себя: «Ну что ты, аль кишка тонка?» Зашагал шире.

Они прошли довольно далеко в глубину острова, когда Тимофею вроде бы послышались голоса. Он остановился и, предупреждая идущих следом охотников, поднял руку. Прислушался. Голосов не было слышно. Ветер посвистывал в кустах талины, да ровно гудело море. Он сделал шаг, другой — и вновь услышал голоса. Теперь явственно. Тимофей замер, вглядываясь вперёд.

Кустарник, через который они шли, кончался, дальше лежала открытая поляна. За ней угадывалось море: шум волн стал много слышней.

Тимофей лёг и пополз, стараясь как можно плотней прижиматься к земле. Полы армяка цеплялись за корневища.

Кустарник кончился. Припадая к земле, Тимофей выглянул из-за коряжины, выброшенной далеко на берег осенними штормами.

В двух саженях, на краю поляны, стояли трое, и Тимофей сразу понял, что это русские. За ними, скрытые срезом берега, но обозначавшиеся высокими мачтами, стояли две лодьи.

Тимофей подумал, что там, у лодей, есть ещё люди. На двух байдарах прийти на остров только три человека никак не могли.

Портянка повернул голову, оглянулся.

Шумно дыша, к нему подполз Сутулый и тоже увидел стоящих на берегу. Сказал, переводя дыхание:

   — Лебедевцы. Я того мужика, что стоит ближе к берегу, знаю. Стенька Каюмов, охотский.

Тимофей вгляделся в мужиков на берегу. Однако никого из них он не знал.

   — Точно, — повторил Сутулый, отдышавшись, — лебедевцы это. Кота промышляют. Стенька и влепил в нас пулю. Надо уходить. Побьют они нас, как пить дать, побьют. Стенька жадный до зверя.

Пока он говорил, на берегу что-то произошло. Один из стоящих спрыгнул с обрыва к морю. Оттуда крикнул неразборчивое двум оставшимся. Мужик, которого Сутулый назвал Стенькой, отвечая невидимому Тимофею человеку, махнул в сторону кустов, где затаились шелиховцы.

   — Уходить, уходить, Тимофей, надо, — заторопил Сутулый, — сейчас сюда тронут.

Тимофей и сам видел, что надо уходить. Тот, кто первую пулю влепил, со второй не задержится.

Уходили они поспешая. И это их спасло. Едва-едва они добрались до байдары, со скалы грянул выстрел. Пуля зарылась в песок чуть в стороне от прыгнувшего последним в лодью Тимофея. Портянка бросился к парусу. На счастье, ветер усилился, и байдара легко набрала скорость. В борт щёлкнула ещё пуля. Портянка резко взял в сторону, и в это мгновение его ударило выше уха...

Портянка объявился в Чиннакском заливе с разбитой головой. Рассказ Тимофея изумил не только Баранова, но и повидавшего разное на новых землях Кильсея. Слушая Портянку, Кильсей ушёл подбородком в ворот армяка и слова не сказал, только крякнул досадно.

Баранов обвёл взглядом ватажников.

Феодосий, голову избочив, глядел в огонь. Единственный его глаз был полуприкрыт тонким веком.

Кондратий постукивал ребром широкой ладони о колено и тоже молчал.

Задумался Бочаров.

   — Что молчите? — спросил Баранов. — Разбой ведь это. — И повторил убеждённо: — Разбой.

   — Оно так, — начал Кильсей, — иначе не назовёшь. Но на то Стеньке хозяин — Лебедев — волю дал. Иного быть не может.

   — Нет, — развёл руками Баранов, — не верю.

Заходил по комнате. Комната была большая, с тремя высокими окнами, из которых широко открывался Чиннакский залив. Дом был новый, Баранов в нём только поселился. Рядом стояли и другие дома, подведённые под крыши, за ними видны были башни крепостцы, иные даже с затейливыми бочками и полубочками поверху. В открытых люках башен поблескивали пушечные жерла.

   — Как такое быть может? — воскликнул Баранов.

В разговор вступил Феодосий.

   — Может, может, — сказал ворчливо и отвёл глаз от огня в очаге. — Стенька Каюмов, конечно, разбойник, но и он без хозяйского на то позволения не стал бы стрелять по байдаре. — Выпрямился на лавке.

   — Голова у Стеньки небось есть всё же, — поддержал Феодосия Кондратий, — знает он, что рано или поздно, а в Охотск возвращаться надо.

Баранов подался к Кильсею с надеждой, что он встанет на его сторону, но тот, наконец разлепив губы, согласился со старыми ватажниками.

   — Непременно, — сказал, — была на стрельбу воля хозяина. Видать, драка на Большой земле вышла. — Качнул косматой головой. — Ей-ей, драка, иного не мыслю. Там, там, в Охотске, а скорее, в Иркутске аукнулось, а мы здесь слышим отголосок.

Мудрый был старик, попал в точку. И Феодосий, блеснув кривым оком, подтвердил:

   — Верно, пиво там пили, здесь похмелье.

Кондратий, поёрзав на лавке, предложил:

   — А не собраться ли нам, да и вышибить их вон с Алеут?

Все оборотили к нему лица.

   — Они по нашим пальбу открыли, а мы обложим их, и...

Молча взглядывавший Тимофей поправил рукой кровавую тряпку на голове и прервал Кондратия:

   — Негоже это, дядя Кондратий. Негоже. Русские русских, выходит, бить будут? Нет, негоже.

И Баранов сурово сказал:

   — Дракой прав не будешь! На такое не пойдём. — Лицо его сделалось, как всегда, строгим и волевым. — Ты, Кондратий, — закончил он убеждённо, — этого не говорил, и мы такого не слышали.

В открытом очаге упало полено, взметнулись искры, отсветы огня пробежали по лицам. Пламя лизало завивающуюся бересту, окручивало жаром.

В этот раз ничего не было решено.

Весь день Баранов провёл на стройке. И хотя дел было много — только успевай, — а мысли возвращались и возвращались к утреннему разговору. Вспоминал он свои деньги купецкие. В голову шли ссоры на ярмарках, подложные бумаги, обман, обсчёт при передаче товаров. Виделись яростные глаза приказчиков, завистливые взгляды компаньонов, жадные руки. Вспомнил своё разорение — случай-то недавний, подумал: «Да, от купцов чего хочешь ждать можно». Но и возразил: «Но такое?.. По лодьям стрельбу открыть?»

В середине дня, не выдержав, управитель подошёл к Бочарову.

Капитан с мужиками — собрали из ватаги всех, кто по корабельному делу соображал, — строил байдары и малые карбасы. О больших судах пока только мечтали.

Управитель отозвал Бочарова в сторону.

   — Ты утром отмолчался, — заглянул в глаза, — а что думаешь-то?

Бочаров присел на подвернувшееся бревно, снизу вверх глянул на управителя и ответил просто:

   — Я всё больше на море, Александр Андреевич, но думаю — Кильсей прав. Без лебедевского слова не обошлось.

Баранов присел рядом, повернулся лицом к капитану.

   — Что же делать?

   — Без лежбищ алеутских нам, Александр Андреевич, не обойтись, — сказал Бочаров. — Меха там. И нам след большую ватагу на Алеуты послать. Тогда уж они не попрут. Побоятся. Иного не вижу.

Баранов долго-долго смотрел на Бочарова, сосредоточенно чертившего на земле прутиком, сказал: