Горячее молоко - Леви Дебора - Страница 36

— А ведь в ней мог плавать труп собаки Пабло.

— Вот именно, Зоффи! Так и есть! Утонувший кобелек заразил воду.

Солнце льется на ее удлиненное золотистое тело.

— Значит, ты от меня сбежала, чтобы проведать папашу?

— Я от тебя не сбегала.

— Расскажи про сестренку.

Я описываю мягкие темные волосы Эвангелины, смуглую кожу, проколотые мочки ушей.

— Вы с ней похожи?

— Да, у нас глаза одинаковые. Но она будет знать три языка. Греческий, итальянский, английский.

Ингрид вновь переворачивается на спину и смотрит в небо.

— Рассказать тебе, почему я — «злая старшая сестра»?

— Расскажи.

Накрыв лицо соломенной шляпой, она заводит свою историю; я волей-неволей поворачиваюсь на бок и опираюсь на локоть, чтобы слышать ее рассказ из-под шляпы. Говорит она монотонно, невыразительно, и мне приходится напрягать слух, чтобы разобрать ее слова.

Это был несчастный случай. Когда ее сестре было три годика, а Ингрид пять, она качала малышку на садовых качелях и раскачала слишком сильно — не учла своей мощи. Сестренка упала с качелей. И получила серьезные травмы. Перелом руки, трещины в трех ребрах. Ингрид умолкает.

— Тебе же, — говорю ей, — было всего пять лет. Ты тоже была еще несмышленым ребенком.

— Но я намеренно ее раскачала слишком сильно. Она вопила, хотела слезть, а я все раскачивала.

Я подняла с камней белое перышко и провела пальцем по краю.

— Это еще не все, — продолжает Ингрид.

У меня в груди поднимается паника; так всегда бывает, когда я с Ингрид.

— Сестра упала вниз головой. Рентгеновский снимок показал, что у нее треснул череп и поврежден мозг.

Во время ее рассказа я невольно задерживаю дыхание. Пальцы терзают перышко.

Она встает; шляпа падает. Ингрид хватает рыбацкий сачок, который принесла с собой на пляж, и шагает по камням к маленькой бухте, спрятанной за излучиной главного пляжа. Я понимаю, что ей нужно побыть одной, поднимаю ее шляпу и кладу на подушку из водорослей.

Кто-то зовет меня по имени.

Из-под навеса одной из пещер мне машет Джульетта Гомес. Волосы у нее мокрые, явно после купания. Запрокидывая голову, она маленькими глотками пьет воду из бутылки. Потом машет мне этой бутылкой — видимо, зовет присоединиться.

Я карабкаюсь по камням, заправив сарафан в трусы, чтобы не путался в ногах, а потом сажусь рядом с ней.

Неотрывно смотрю на Ингрид, которая обреченно прислонилась к скале на мелководье. Сачок приносит одних медуз.

На солнце зубы Джульетты ослепительно белы; ресницы длинные, шелковистые.

Она протягивает мне бутылку, но я мотаю головой. А потом передумываю. Холодная вода успокаивает. В моем теле роем невидимых ночных насекомых по-прежнему вибрирует паника, накатившая от рассказа Ингрид о сестре.

— Ты выглядишь как поп-звезда, София, — говорит Джульетта. — Не хватает только гитары и музыкантов. Мой отец будет стучать на ударных.

Она так громко хохочет, что мне удается выдавить подобие улыбки, но мое внимание приковано к Ингрид. Она стоит на мелководье спиной ко мне. Потерянная, одинокая.

Джульетта объясняет, что один из санитаров клиники подбросил ее сюда на мотоцикле и заедет за ней в конце дня. Гиперзаботливый отец распорядился, чтобы персонал не позволял ей садиться на мотоцикл без шлема. Она вне себя.

Жестом она указывает на свою бутылку с водой.

— Я предпочитаю водку — назло отцу. Ему ненавистны все наркотики. Он все еще оплакивает маму, и для него оскорбительно даже думать, что лекарствами можно заглушить боль памяти и воспоминаний.

Ингрид по-прежнему таскает желтым сачком одних медуз и вываливает их на песок.

— Медузы, — заговариваю я, как о чем-то важном.

— Да, — отвечает Джульетта. — Говорят, что если пописать на ожог, боль утихнет, но это миф.

Я спрыгиваю вниз от пещеры, которую заняла Джульетта, и направляюсь к подушкам из водорослей. Сегодня с самого утра я съездила в загородный супермаркет, чтобы купить для Ингрид ее любимой немецкой салями, зеленого салата, апельсинов и винограда. Взобравшись на камни, она говорит, что ей слишком жарко на этом уродском диком пляже. Она бросает взгляд на пещеру, где загорает Джульетта, и заявляет, что хочет домой.

— Не уходи, Ингрид. — В моем голосе звучат отвратительные заискивающие нотки.

Я еще не оправилась от шока после ее рассказа о сестре и хочу еще раз повторить, что ее вины здесь нет. Она была ребенком и совершила ошибку. Но мне мешает слово «Обезглавленная».

Ингрид протискивается мимо меня и начинает собирать вещи.

— Хочу поработать, Зоффи. Меня так и тянет взяться за иголку. Сейчас мне нужно только подобрать по цвету нитки и начать.

Рядом с нами мальчуган лет шести вгрызается, как в персик, в гигантский красный помидор. На грудь брызжет сок. Мальчик откусывает еще и смотрит, как я помогаю Ингрид зашнуровать ее высокие серебристые «гладиаторы».

— Ты такая красивая, Ингрид.

Она смеется. Вообще-то надо мной.

— Я не могу целый день бездельничать, как ты. Мне работать нужно.

У нее звонит мобильный. Я знаю, это Мэтью: контролирует, узнает, где она находится, и понимает, что она со мной.

— Я на пляже, Мэтти. Слышишь море?

Я тянусь к ней и выхватываю телефон.

Ингрид кричит, требует его отдать, но я бегу к морю, она за мной; сбрасывает и оставляет на песке свои римские сандалии, чтобы не путаться в шнурках. Догоняет меня и ловит за подол атласного сарафана. Я слышу, как рвется материя, и в этот миг забрасываю телефон в море. Мы обе следим глазами, как он секунды три плывет с трепетно-спокойными медузами, которые ходят кругами, а потом тонет.

Море лижет подол моего атласного сарафана.

Ингрид вытирает глаза от песка.

— Ты на мне помешалась, — говорит она.

Я, конечно, помешалась на ее власти сбивать меня с толку. Вытаскивать меня из всех моих уверенностей, при том, что она определенно не испытывает ко мне уважения. Я заинтригована тем, как она привлекает мужчин, боготворящих, как и я, ее красоту, и тем, как она умеет латать прорехи и разрывы при помощи иглы, будто совершая хирургическую операцию на себе.

Зайдя в море, Ингрид что есть мочи дергает меня за волосы.

— А ну, достань мой телефон, животное.

Она макает мою голову в теплую мутную воду. Когда я начинаю вырываться, она окунает меня снова и снова, теперь упираясь коленом мне в плечо. Ингрид толкает меня, как толкала качели, на которых сидела ее сестра. Как будто повторяет свой детский опыт, но уже со мной. В воде появляется кто-то еще. Рука, потом пара рук обхватывают меня за пояс и тянут вверх, в то время как Ингрид толкает меня вниз. У меня над головой смыкается вода и сбивает меня с ног. Когда я нахожу опору и высовываюсь на поверхность, рядом оказывается Джульетта Гомес, которая топчется в воде, отжимая мокрые волосы. Тут до нас обеих доносится женский вопль. Пронзительные крики долетают от маленькой бухты у скал. Ингрид прыгает по песку на левой ноге, сжимая руками правую. Она угодила в кучу медуз, которых вывалила на песок из рыболовного сачка.

Злость у меня проходит; можно подумать, я впрыснула токсины своей ярости ей в ногу.

Джульетта смотрит на меня; ее разбирает смех.

— Твои границы сделаны из песка, София[8].

— Да, — говорю. — Знаю.

Рядом с нами на волнах качается чайка.

Я возвращаюсь к своим вещам и начинаю свертывать полотенце. Не хочу отпускать Ингрид с пляжа одну. Сейчас она забрала надо мной еще большую власть. Моя тема — память. Ингрид повторяет травматическое воспоминание из прошлого, инсценируя его передо мной, потому что знает: мои границы сделаны из песка.

— Зоффи, ты взбалмошная и суматошная, увязла в долгах, дома бардак. Теперь еще утопила мой телефон. Что мне теперь делать? Я же потеряю работу.

— Пусть твои заказчицы поговорят с рыбами.

Я снимаю намокший атласный сарафан и начинаю вытирать бедра. Мальчонка, по-прежнему терзающий гигантский помидор, несколько мгновений глазеет на меня, а потом убегает.