Я – Кирпич (СИ) - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 54

– Не гне… Я это… как прика… Маны-то мало, да вся невкусная, побитая… В голодную бы пору – да, о Великий, захотела бы…

– Ок, спасибо за ответ, теперь помолчи. И молча, пока необходимость в том не возникнет, будешь ехать у меня на плече, ибо нечего тебе в планшетке делать. Сиди, смотри, озирай окрестности, переваривай добытую в бою ману, почуешь важное – сообщай, не дожидаясь моего разрешения на разговор. Понятно?

– Да, о Великий, как ты добр!

Душевное неравновесие – вот что во мне поселилось! То я зол и раздражен, то я весел, то спокоен, как глиняный божок, то равнодушен, то трушу – и все эти эмоции меняются во мне, в душе моей, словно картинки-узоры в детском калейдоскопе, стремительно и как бы… непредсказуемо для меня самого… недостаточно мотивированно, что ли…

Я истратил часть своего времени и часть своих сверхъестественных сил для спасения и «ремонта» этой немолодой алкашихи – зачем? Я ведь бескорыстно совершил сей мелкий подвиг, даже «спасиба» с нее не взял… И в принципе не собирался меценатствовать еще за пять минут до встречи – а сделал! Почему? С какой целью?.. Нет, не знаю внятного ответа, хоть застрелись! Но, вот, железно, без малейшего сомнения уверен: не мог не сделать, еще раз повторить ситуацию – точно так же бы поступил, и дело вовсе не в дон-кихотстве… Что-то зреет в мне, что-то живет забытое, и я должен это вспомнить, вызволить воспоминания! Что-то очень-очень-очень важное должен я постичь! Важное для меня!

– Я не ведаю, о Великий! Я не поняла, не гневайся!

– Ай… да это я не тебе, кроха, это я так думал и вслух выкрикнул. Не гневаюсь я. Эти огоньки по левую руку – это что? Это мары? Смотри: все кладбище в огоньках!

– Не только мары, о Великий, мар там нынче не обильно. А маны мно-ого… мана вкусная…

– Хочешь отлучиться и пособирать? Так, что ли?

– Как прикажешь, о Великий, а без тебя-то мне боязно, чуждо, вдруг и непосильно…

– Чужие пастбища, типа?

– Да, о Великий.

Букач мне теперь легче понимать без слов, для этого мне достаточно как бы настроиться на волну ее нехитрых помыслов и хотений. Меня она считает достаточно крутым, чтобы отметелить или пожрать всех ее врагов из невысокой нечисти, а без моего прикрытия орудовать боится. Может оно и так, вполне может быть, ибо я действительно усилился не по-детски, но что-то не хочется мне это проверять ментальной атакой на ночное Серафимовское кладбище. Пусть его мертвые обитатели покоятся с миром, а остальные самостоятельно разбираются между собой.

– Пусть пасутся, а мы дальше пойдем.

– Как прикажешь, о Великий!

И мы пошли дальше, мимо тяжелого и мрачного даже днем здания ЛОМО, своими этажами-плитами отчетливо напоминающего майянские пирамиды, мимо тускло светящейся по ночному времени станции метро Старая деревня, полупрозрачной, похожей на янтарную каплю, с увязшим в ней ментом-дежурным, через железнодорожную одноколейку…

Я шел, озираясь с умеренным любопытством, а сам все вспоминал, заново переживая, «боестолкновение» с марой, которое так легко и быстро завершилось моей победой. Хорошо помню, как я предполагал бить ее «когтями» и заранее тревожился, что на расстоянии вытянутой руки она тоже, так или иначе, до меня дотянется… с неприятными последствиями… А вышло иначе: я ее огненным копьем загарпунил!.. Или это была молния? А что когти мои, ну-ка?..

Длинные чуть изогнутые когти послушно выскочили, заслонив своею призрачной синевой ногтевые лунки от моего взгляда… И ж-живо на место втянулись, я сказал!.. Видел я вокруг хорошо, несмотря на пасмурную ночь… с белыми подпалинами на востоке. Стало быть, скоро она должна превратиться в пасмурный рассвет.

Как быстро идет время! Казалось бы, только что полночь прозвенела в квартире моей… Да, оно так быстро уходит – и при этом такое тягучее! Что я успел сделать за время тьмы – из дому вышел, воды купил, мару зарезал, Букач покормил… Эту… Галю в золушку превратил, на бал отправил… Блин! Что-то я такое забыл, будто заноза в извилинах застряла! Что-то весьма важное!

– Букач, ты не помнишь, часом, чего я забыл и что должен вспомнить?

– Не ведаю, о Великий! Не гневайся, не по росту мне такое знать!..

– Эх, да я на тебя не… Все кажется: вот вспомню – и сразу легче мне станет! Кстати, что-то ты такое говорила про музыку, про укрощение мар? Ну-ка, напомни?

– Я не говорила, о Великий!

– Ну, как же это нет!? А!.. Точно, сам лопух. Про музыку – это мы с Дэви нашли, я в онлайне, а она в оффлайне; ты же брала у меня интервью по поводу флейт и дудок, которые, согласно прихоти общечеловеческой – суть деревянные духовые инстументы, даже если сделаны из серебра.

– Как прикажешь, о Великий!

– М-да, Букач, дорогуша, беседовать с тобою – большое непреходящее удовольствие, но, увы, не каждому интеллектуалу под силу. Однако же ты трепещешь, сидя на моем плече. Ты боишься чего-то? Смотри, какая взъерошенная! Что такое?

– Не отдавай меня, о Великий!

– Не врубился? Кому это я должен или не должен тебя отдать?

– Не отдавай, молю! Лучше ты меня сам съешь, а Старой не отдавай!

Просветление разума снизошло на меня почти тотчас же: я, мы с Букач, уже прошли мимо ограды темно-коричневого дома, весьма напоминющего гигантский кекс, это буддийский Дацан, где, кстати говоря, работает одна моя далекая знакомая по имени Алла, и вот-вот пересечем Елагин мост, а там, на Елагином острове…

Это я к «ней», к Ленте, и шел, как оказалось по факту! Но отнюдь не с целью отдавать ей Букач, мелкое острозубое и тупоголовенькое существо, которое… которое мне… да, чего там душой кривить, как бы уже и не совсем чужое… Букач – не отдам, сам съем! Шутка.

Я всю жизнь один живу, иного не знал… Не считать же койко-место в детдоме и рабочей общаге полноценною заменой одиночеству… И много позже, когда поселился в своем доме, в своей квартире, то… как-то даже и не догадался завести себе собаку, или кошака, или хотя бы попугая… И для женитьбы еще не созрел, поскольку одно из непременных следствий брачных уз – совместное проживание с любимым человеком в личном жилищном пространстве. Нет, не готов… А теперь их у меня двое насельников: Букач и Дэви, каждая из которых дюже ущербна, если их оценивать с позиции общечеловеческого здравого смысла…

– Не отдам. Полезай в сумку и ни на какие приказы, команды, зовы не реагируй, кроме как на мои. Понятно тебе? Если суждено тебе съеденною быть, то лишь мною лично. А я пока этого делать – бр-р-р – не собираюсь.

– Да, о Великий! Ты так добр!

Добряк, чего уж там… Слабый морозец пробежал от затылка вниз, вдоль позвоночника – это от Ленты подуло на меня издалека маленьким реденьким ужасом, это от нее Букач так затряслась, даже сейчас сквозь сумку левому боку передается покорный трепет… На обеих моих руках – когти в полный хищный рост, опять сами выщелкнулись. Это значит, что я тоже волнуюсь. Ну и пусть, небольшая мобилизация ресурсов, ментальных и физических, мне отнюдь не повредит, напротив: я буду чуток и осторожен во всем, включая материальный субстрат этой ночи: люди, вода, машины, дорожные знаки – все учтем, спешить некуда. А раз спешить некуда – воспользуюсь подземным переходом, абсолютно пустым и тревожным… Из двенадцати настенных фонарей горели четыре, по два на каждую стену, словно бы нарочно давая угрюмую полутьму, дабы тревожности мне подбавить.

– Мара. Я чую, что там, к выходу, возле пандуса за углом засада: мара ждет, даже две. Слабенькие. А ты их чуешь, Букач?

– Да, о Великий.

Для всего стремительного дальнейшего слов не понадобилось: Букач, учуяв мое согласие, выпорхнула наружу, ко мне на плечо, мары налетели на меня вдвоем, одновременно, единым отрядом, я махнул когтями – с левой, с правой – и вот уже стою, невредим, и терпеливо жду, пока моя Букач пожрет все, что осталось от растерзанных ман – скудные клочья синеватой субстанции, не успевшей втянуться ко мне в растопыренные пальцы… Это я нарочно сжал кулаки: пусть Букач тоже полакомится, оголодала скотинка… по крайней мере, скрежещет как будто сто лет не ела, а не десять минут.