Следы на траве - Дмитрук Андрей Всеволодович - Страница 3

- Спасибо, - слегка поклонился Валентин. - Значит, я могу готовиться?..

- Сумасшедший, - низким, грудным голосом сказала Алия и, приблизившись к нему, положила руку на плечо. - Мне не жить спокойно, если ты не вернешься...

- Надо стирать в памяти прежние привязанности, - усмехнулся Лобанов.

- Не желаю! - Она нервно взъерошила свои блестящие стриженые кудри. Я влюбляюсь, остываю, снова влюбляюсь, а где-то в глубине - все равно ты...

Валентин поцеловал ее в щеку и пошел прочь. Джунгли звенели голосами птиц. Тропа повела его в глубь леса. Но скоро лес оборвался, и Лобанов выбрался на желтый песок пляжа, под бледно-голубое небо с ослепительным микросолнцем. Станция Проникновения находилась вдалеке от обитаемых планет; на ней не жили постоянно, а лишь ставили опасные опыты, однако гигантский спутник был приспособлен для удобства и радости человека не хуже, чем знаменитые курорты. За широкой полосой песка вился белый жгут прибоя, дальше дышала безмятежная морская синева. Отличные оптические эффекты...

В мужестве проникателей, подумалось Валентину, тоже есть нечто искусственное. Они храбрые, самоотверженные ребята, но... Что-то в их смелости самовнушенное. Отряд смертников во главе с прекрасной дамой... А почему, собственно, "они"? Разве он, Лобанов, не проникатель? Нет. Он прежде всего - пилот разведки Звездного Флота. Человек, нацеленный на непредсказуемое. В наиболее неправдоподобном мире все-таки больше шансов уцелеть и выполнить задание у того, кто всегда начеку, кто заранее чует опасность и способен мгновенно отразить ее...

Валентин усмехнулся собственным хвастливым мыслям и зашагал, хрустя крупным раскаленным песком, к шлюзу Станции, декорированному под романтический грот.

V

Лобанов стоял в центре приемного круга.

Не только зеленой фосфорической чертой и пустыней белого пола были отделены провожающие - Лобанов уже воспринимал их нереальными, точно объемные фигуры в видеопространстве... Отчужденно пылало красное платье Алии.

Она говорила, что в самый момент прокола человека охватывает громадная беспричинная радость. Будто вновь стал ребенком, которому впервые прикрепили к груди теплый диск антиграва. И ты, зажмурившись и крича во всю глотку, стремительно падаешь вверх, в небо...

Да, так оно и было. А потом настала темнота.

Валентин содрогнулся, почуяв ужас места, откуда нет возврата. Кожу пощипывало магнитное поле, чувствовалось тепло довольно высокой радиации. Ах, вот оно что! Он - в толще планетной коры. Только вот какая это планета? Из родной солнечной семьи - или все-таки "Земля-прим"? В любом случае надо пробиваться наверх...

Силовой кокон сохранил его от мгновенной и неминуемой гибели под миллиардотонным прессом пород: вот еще одно достоинство новой защиты... Что ж! Кокон и вынесет Лобанова на поверхность. Надо лишь отдать мысленный приказ - раскалить внешний слой...

Расплавленная порода хлынула со всех сторон. Проникатель видел себя как бы в огненном, струящемся яйце. Он охладил нижний конец кокона, и столб застывающей магмы стал толкать Валентина в подошвы.

Так продолжалось долго. В бешеный белый пар были обращены встречные подземные воды. Падучими звездами сверкнули, испаряясь, обломки породы. И опять - каменная толща, мерцание багрового яйца...

Лобанов ощутил пустоту над головой мгновением раньше, чем кокон ворвался туда. Но это был еще не выход на поверхность планеты, а какая-то многоярусная, ячеистая полость.

Он убрал свою ревущую пламенем, разрушающую все на своем пути оболочку. Воздух, горячий, пропахший паленой резиной, был тем не менее годен для дыхания. Медленно остывала под ногами шапка пузырящейся породы.

Вторым своим, тепловым зрением Валентин различил изгиб гладких стен, цепь стеклянных плафонов по потолку.

Тихо, точно боясь кого-то потревожить, разведчик двинулся по коридору, вдоль одинаковых люков со штурвальными колесами замков. На каждой бронированной плите - маленькое круглое окошко с толстым стеклом и рельефный знак над ним. Очень знакомые знаки... Ба, да это арабские цифры и буквы латинского алфавита! Начертания давно устаревшие, ведомые лишь историкам, но земные, безусловно земные... Значит, Валентин все-таки на "Земле-прим". И здесь - "цивилизация-прим", полный двойник нашей, только со сдвигом лет на пятьсот в прошлое...

Тут Валентин поймал себя на том, что рассуждает невозмутимо, точно в восстановленной реальности. Недостаток воображения, что ли, мешает? Вроде не было раньше такого греха, даже наоборот... Тогда почему невозможно убедить себя, что этот резиновый ковер под ногами, утопленные в массивных рамах люки с аккуратными номерами, запыленные плафоны, - что все это находится дальше от дома, чем любые галактики? Что ты, именно ты оправдал все разочарования и потери, и безумную надежду многих поколений разведчиков, найдя иное человечество? Может быть, слишком мала цена за потрясающую находку - порыв свежего ветра да секунды темноты, - и теперь просто не верится, что все происходит наяву? В космосе-то открытия достаются куда труднее...

Нет. Все-таки дело в ином. Второе человечество на параллельной Земле - это ожидаемый вариант. Литературный. Предсказанный. Бронированные люки, окошки, номера. Не то секретный завод, не то бомбоубежище, не то военная база. Обидно и скучно.

...Постой! Так ли уж пусто и безжизненно подземное здание? За одной из дверей - источник слабого, прерывистого биополя.

Он лбом прижался к теплому "глазку" в двери. Стекло чуть подрагивало от работы машин внутри комнаты. С каким-то одушевленным посапыванием трудились маленькие насосы, стучал компрессор. Иногда сквозь общее бормотание пробивался четкий звон. Белым сгустком, излучающим тепло, разбухшей мумией покоился человек в густой жидкости, налитой до потолка. Паутина проводов и трубок, сойдясь со всех сторон, вросла в его плоть. Лобанов видел вялую, полуугасшую жизнь. Только голова, просверленная электродами, излучала лихорадочный ореол.

Впервые в жизни Валентин пожалел, что умеет видеть и чувствовать так много - стократ больше недавних предков, которые довольствовались природными органами и даже не пытались улучшить себя, свято веруя в некую мистическую чушь под названием "природный облик". Отвращение, доходящее до тошноты, боролось с жадным любопытством - и любопытство, конечно же, победило. Прижимаясь лбом к стеклу и ладонями к броне, Лобанов увидел, услышал и вдохнул то, что пестрым водоворотом кружилось под пробуравленным черепом спящего.