В ногу! - Андерсон Шервуд - Страница 60

Тяжелое душевное состояние этих лет усугубляет семейный разлад — в 1929 г. распадается третий брак Андерсона (официально развод будет оформлен три года спустя). В состоянии депрессии писатель передает обе газеты в ведение своего сына Роберта, а сам, подчиняясь очередному порыву бросить все и бежать, совершает несколько быстрых бесцельных поездок — в Чикаго, в окрестности Нью-Йорка, во Флориду, в Вирджинию. «Честно признаться, в этом году я находился в таком удрученном состоянии, в каком едва ли себя помню, — писал Андерсон в июне 1929 г. своему другу Фердинанду Шевиллу. — (…) Я испытывал огромное искушение бросить все и попробовать что-нибудь новое, как я уже проделывал столько раз, — новое место, новую любовь, писать новую книгу…»[152].

Внезапным и спасительным стимулом к жизни явилось для Андерсона знакомство в 1930 г. с Элинор Копенхэйвер (ок. 1896–1985) — женщиной, которой суждено было разделить с писателем последние десять лет его жизни и на которой он женился 6 июля 1933 г. В Мэрионе Копенхэйвер занимала должность чиновника системы социального обеспечения; ко времени знакомства с Андерсоном она к тому же активно участвовала в организации нараставшего на юге Америки пролетарского движения.

Мощная волна рабочих движений в США явилась следствием безработицы и нищеты, в которую ввергла страну в начале 1930-х гг. экономическая депрессия. Увлечение идеями социализма и коммунизма стало характерным знаком эпохи: коммунисты предлагали наиболее радикальные и, казалось, единственно эффективные методы борьбы за социально-экономическое обновление общества. Приветствуя коммунистические лозунги о всеобщем равенстве и братстве, лишь немногие задавались вопросом, что в реальности несет с собой диктатура пролетариата. Интеллигенция США переживала прилив социального энтузиазма, требуя быстрых и решительных перемен, и Андерсон не был исключением из общего числа.

Справедливости ради следует отметить, что вовлеченность писателя в сферу социальной активности имела под собой в первую очередь личную подоплеку, явившись прямым следствием завязавшихся отношений с Элинор Копенхэйвер. В его интересе к коммунистическим идеям естественным образом сказались, однако, и искренняя симпатия к бедственному положению рабочих и их семей, желание найти выход из тупика, в котором, по всеобщему мнению, оказалась Америка. Кроме того, общественная активность в некоторой степени содействовала решению собственных психологических и творческих проблем Андерсона, давая иллюзию деятельного, осмысленного участия в жизни. В 1931 г. Андерсон открыто объявляет себя радикалом, а чуть позже ставит подпись под манифестом «Культура и кризис», составленным Эдмундом Уилсоном, Уолдо Фрэнком и Льюисом Макфордом. Документ этот призывал к «социально-экономической революции, которая должна была стать шагом к созданию в Соединенных Штатах новой человеческой культуры, основанной на общественной собственности, которая позволит людям употребить всю свою энергию на духовное и интеллектуальное совершенствование»[153]. Романтический идеализм манифеста вполне соотносится с взглядами самого Андерсона на проблему политического и экономического переустройства. При всей готовности содействовать социальной революции, при всем сочувствии идеям социализма и коммунизма он тем не менее едва ли до конца понимал суть обеих доктрин и вообще вряд ли отличал одну от другой. На упреки друзей в нежелании вникнуть в существо дела Андерсон с некоторым смущением отвечал, что он человек «неполитического склада ума», что он в первую очередь художник, которому в вопросах политики приходится всецело положиться на честность людей, представляющих заслуживающие внимания идеи.

Несмотря на призывы левых радикалов к идеологизации культуры, Андерсон придерживался твердого мнения, что смешение искусства и политики невозможно. Писателю никогда не встать на место рабочего и, как бы он ни «маскировался» под пролетария, такой обман сколько-нибудь долго продлиться не может. Хороший писатель, по мнению Андерсона, не может обойти в своем творчестве социальные проблемы, но его дело — правдиво отражать их в своих книгах, а не писать политические прокламации. И хотя выпущенный писателем в 1932 г. роман «По ту сторону желания» («Beyond Desire») можно было бы с известной долей условности назвать «пропролетарским», он все равно оставался далек от идеологической схемы — его слабости и недостатки (а их там, увы, было немало) имели чисто литературный характер.

Андерсон так никогда и не вступил в коммунистическую партию; более того, когда в 1933 г. президент Рузвельт предложил программу социального оздоровления более эффективную и менее рискованную, чем выдвинутая коммунистами, писатель незамедлительно и всецело принял ее.

Со времен кризиса в Элирии жизнь художника оставалась для Андерсона единственно возможной формой существования. Писательскому мастерству Андерсон жертвовал всем, в нем видел единственный смысл и оправдание собственной жизни; его не могли ни в коей мере заменить ни общественная активность, ни лекции, ни журналистика. Вместе с тем в конце 1930-х гг. Андерсон по-прежнему чувствовал, что это ремесло не дается ему, выскальзывает у него из рук.

Рассказывая о последних годах жизни Андерсона, Ирвин Хау пишет: «Все его друзья знали, что он сражается со своим демоном, хотя порой видели две совершенно разные стороны этой борьбы. Для большинства из них он был все тем же Андерсоном, которого они знали, человеком, не теряющим надежды, бодрым и пытливым; одному или двоим он казался окончательно побежденным, хотя и отказывающимся признать факт своего поражения. Доля правды была и в том и в другом. Черпая силы в удачном браке и защищенный стенами „Рипшина“ как никогда раньше, в свои последние годы он находил немало личного удовлетворения; в то же время он чувствовал, что его творческая жизнь обмелела, и это чувство приносило ему часы страшной подавленности. (…) Он чувствовал, что более молодые писатели обгоняют его, что критики, которые когда-то были доброжелательны, теперь придирчивы и нетерпеливы; Америка его не помнила»[154].

В 1936 г. Андерсон опубликовал свой последний роман «Кит Брэндон» («Kit Brandon»), произведение из жизни американских бутлегеров, где, несмотря на ряд блестяще написанных сцен, бросались в глаза и общая неоформленность замысла, и слабость технического исполнения. Роман не изменил сложившейся вокруг имени Андерсона ситуации, скорее наоборот, укрепил его репутацию писателя, талант которого окончательно иссяк.

Конец 1930-х гг. отмечен для Андерсона особо интенсивными поездками — как и прежде, путешествия по стране и за границу кажутся писателю средством уйти на время от самого себя, от гнетущих размышлений и выводов.

Смерть настигла Шервуда Андерсона в одном из таких путешествий. С перитонитом писатель был снят с борта парохода, следовавшего в Южную Америку, и 8 марта 1941 г. умер в военном госпитале г. Колона в Панаме.

Первые наброски романа «В ногу!» были сделаны Андерсоном в 1910–1912 гг. в Элирии. «Я написал „Уинди“ и „В ногу!“, и это спасло меня от безумия, — вспоминал Андерсон в письме Мариэтте Финли в декабре 1916 г. — Каждую ночь я пробирался к себе в комнату, чтобы писать. У меня не было никакого образования или подготовки. Мне в голову приходила мысль; „Я — средоточие духа своего времени, — шептал я себе. — Я невежествен, и так же невежественны все мои собратья; мне сейчас до жути, до сумасшествия тоскливо, и так же однажды вся Америка погрузится в тоску, граничащую с безумием“»[155].

Днем секретарша Андерсона перепечатывала написанное им за ночь; увлечение Андерсона сочинительством ни для кого из его знакомых в Элирии не составляло секрета. Известно, однако, что первыми, кто познакомился с рукописью «В ногу!» целиком, были его друзья Марко Морроу и Джордж Догерти, в свое время способствовавшие его карьере рекламного агента; весной 1913 г. в Чикаго, в отеле Шермана, Андерсон прочитал им роман, который Морроу и Догерти с воодушевлением одобрили.