История Лизи - Кинг Стивен - Страница 76

В другие разы отец усыплял Пола, чтобы посмотреть, смогу ли я забрать его в Мальчишечью луну… я говорил тебе, что так мы с Полом его называли, другое место?

– Да, Скотт. – Лизи уже плакала. Позволяла слезам течь, не хотела, чтобы он видел, как она вытирает глаза, не хотела, чтобы он знал, что она жалеет мальчика из того фермерского дома.

– Отец хотел посмотреть, смогу ли я забрать его туда и вылечить, как бывало, когда отец резал его, или в тот раз, когда отец сунул ему в глаз щипцы и чуть ли не наполовину вытащил его, и Пол плакаль и плакаль, потому что не мог видеть одним глазом, или когда отец наорал на меня за то, что я возился в луже: «Скут, маленький ты сучонок, дрянь паршивая!» – и толкнул меня так, что я, упав, сломал тазовую кость и не мог ходить. Только после того как я побывал там и получил бул… ты понимаешь… приз, моя тазовая кость стала как новенькая. – Он кивает, прижимаясь к Лизи головой. – И отец, он это видит и говорит: «Скотт, ты один на миллион. Я тебя люблю, маленький ты паршивец». И я целую его и говорю: «Папа, ты один на миллион. Я люблю тебя, большой паршивец». И он рассмеялся. – Скотт отстраняется от Лизи, и она видит даже в густом сумраке, что лицо его стало чуть ли не детским, а на нём отражается крайнее удивление. – Смеялся так, что едва не упал со стула. Я рассмешил своего отца!

У неё тысяча вопросов, но она не решается задать ни одного. Не уверена, что сможет задать хоть один.

Скотт подносит руку к лицу, потирает его, снова смотрит на неё. Прежний Скотт.

– Господи, Лизи, – говорит он. – Я никогда об этом не говорил, никогда, ни с кем. Ты уже пришла в себя после моего рассказа?

– Да, Скотт.

– Тогда ты чертовски храбрая женщина. Уже начала спрашивать себя, а не чушь ли всё это? – Он даже улыбается. Улыбка неуверенная, но искренняя и такая милая, что она считает нужным её поцеловать, сначала один уголок, потом второй, чтобы не обижался.

– Пыталась, – отвечает она. – Но не получилось.

– Из-за того, как мы бумкнули из-под конфетного дерева?

– Ты это так называешь?

– Это Пол придумал такое название для быстрого путешествия. Очень быстрого – туда и сразу обратно. Он называл это бум. Как бул, только с «эм».

– Совершенно верно.

17

Полагаю, это будет зависеть от тебя, Скут.

Слова его отца. Засели в памяти и не хотят её покидать.

Полагаю, это будет зависеть от тебя.

Но ему только десять лет, и ответственность за спасение жизни и психики брата (а может, и его души) давит на него и лишает сна, а тем временем проходят Рождество, Новый год, и начинается морозный снежный январь.

Благодаря тебе ему много раз становилось лучше. Твоими стараниями многое у него улучшалось.

Это правда, но такого, как сейчас, не было никогда, и Скотт обнаруживает, что не может больше есть, если только отец не стоит над ним и не заставляет запихивать в рот кусок за куском. Низкий, глухой крик, исторгаемый существом, которое находилось в подвале, раздирает его и без того чуткий сон, но, может, это и к лучшему, потому что, просыпаясь, он вырывается из мрачных, окрашенных красным кошмаров. Во многих из них он оказывается в Мальчишечьей луне после наступления темноты, иногда на некоем кладбище около некоего пруда, среди множества каменных надгробий и деревянных крестов, слушая чей-то клокочущий смех, замечая, как прежде сладкий ветерок начинает пахнуть сырой землёй, пробираясь сквозь заросли кустов. Ты можешь приходить в Мальчишечью луну после наступления темноты, но идея эта не из лучших, и если ты оказываешься там, когда по небу плывёт полная луна, лучше тебе вести себя тихо. Тихо, как святомамка. Но в своих кошмарах Скотт всегда забывает об этом и во весь голос поёт «Джамбалайю».

Может, ты поможешь ему и теперь. Но когда Скотт пытается в первый раз, то чувствует – ничего, вероятно, не получится. Чувствует это, как только осторожно обнимает рукой храпящее, вонючее, обосранное существо, свернувшееся калачиком у подножия стального столба. С тем же успехом он может взвалить на спину концертный рояль и попытаться станцевать ча-ча-ча. Прежде он и Пол с лёгкостью переходили в тот мир (который в действительности этот же самый мир, только вывернутый наизнанку, как карман, так он позже скажет Лизи). Но храпящее существо в подвале – наковальня, банковский сейф… концертный рояль, привязанный к спине десятилетнего ребёнка.

Он возвращается к отцу в уверенности, что его отшлёпают, и не боится этого. Считает, что заслуживает пары крепких оплеух. А то и чего-нибудь похуже. Но отец, который сидит у лестницы с поленом в руке и наблюдает за происходящим, не отвешивает ему оплеуху и не бьёт кулаком. Делает он другое: отбрасывает длинные грязные волосы Скотта с шеи и целует его с нежностью, от которой по телу мальчика пробегает дрожь.

– Если на то пошло, меня это не удивляет, Скотт. Дурной крови всё это очень даже нравится.

– Папа, а от Пола в нём что-нибудь осталось?

– Не знаю. – Теперь Скотт стоит спиной к отцу, между его широко расставленных ног, обутых в зелёные резиновые сапоги. Руки отца на груди Скотта, подбородок – на его плече. Вместе они смотрят на спящее существо, свернувшееся калачиком около столба. Они смотрят на цепи. Они смотрят на кучки говна, формирующие границу этого подвального мира. – Что ты думаешь, Скотт? Что ты чувствуешь?

Он собирается солгать отцу, но намерение это исчезает через секунду. Он не может лгать, когда руки этого человека обнимают его, когда любовь отца ощущается так же ясно, как вечером слышатся передачи радиостанции WWVA. Любовь отца такая же истинная, как его злость и безумие. Скотт ничего не чувствует и с неохотой в этом признаётся.

– Малыш, долго так продолжаться не может.

– Почему? По крайней мере он ест.

– Рано или поздно кто-нибудь придёт к нам и услышит, как он вопит внизу. Какой-нибудь долбаный коммивояжёр, кто-нибудь из муниципалитета, и нам крышка.

– Он будет помалкивать. Дурная кровь заставит его молчать.

– Может, да, а может, и нет. Никто не скажет, как ведёт себя дурная кровь, будь уверен. И потом, этот жуткий запах. Я могу до посинения прыскать освежителем воздуха с лаймом, и всё равно говняная вонь будет просачиваться через пол кухни. Но самое главное… Скутер, разве ты не видишь, что он делает с этим долбаным столом, на котором стоит печатный станок? И со столбом? Этим святомамкиным столбом?

Скотт видит. Поначалу не верит тому, что видит, и, разумеется, не хочет верить тому, что видит. Этот большой стол вместе с установленным на нём древним ручным печатным станком «Страттон» весом в добрых пятьсот фунтов сдвинулся по меньшей мере на три фута от того места, где стоял в самом начале. Скотт видит квадраты вдавленной в пол земли, где стояли ножки. Ещё хуже ситуация с опорным столбом, который наверху заканчивается плоским металлическим фланцем. На выкрашенном белой краской фланце покоится несущая балка, которая проходит аккурат под кухонным столом. Скотт может видеть тёмный прямоугольник на балке и знает, что он показывает смещение фланца. Скотт смотрит на столб, пытаясь определить на глаз его наклон, но не может, пока. Но если существо будет продолжать дёргать столб с той же нечеловеческой силой… изо дня в день…

– Папа, могу я попробовать ещё раз?

Отец вздыхает. Скотт поворачивается, чтобы взглянуть в его ненавистное, пугающее, любимое лицо.

– Папа?

– Пробуй, пока не треснет щека, – отвечает отец. – Пробуй, и удачи тебе.