Сказки Орловской губернии
(Из собрания сказок Иосифа Федоровича Каллиникова) - Каллиников Иосиф Федорович - Страница 8

А поезд-то свадебный[38] как раз мимо окна проезжает.

— Кто это мою мелодию играет? — спрашивает Елена-королевна.

Побежали слуги, узнали:

— Это Иван Васильевич играет. Такой молодец-красавец, — докладывают.

Увидела его Елена-королевна, взяла за руку:

— Вот кто спас меня! — да к отцу его повела.

Похитителя, посла этого, к коню за хвост привязали да в чистое поле коня пустили. Конь его и разметал.

А Иван Васильевич с Еленой-королевной повенчались.

Пошел у них пир горой. И я там был. Мёд-пиво пил. По усам текло, а в рот не попало.

КАК ЦАРЬ ВОРОМ БЫЛ

Едет царь Пётр мимо, видит, что мужик поглядывает все на небо: поглядит-поглядит — зерно бросит, опять сколько-то времени пройдет — опять горсть бросит.

Царь диву дался:

— Что бы это было такое, с чего это мужик на небо глядит, когда сеет?

Послал кучера мужика кликнуть.

— Тебя царь кличет.

— Некогда мне, вишь, пашу-сею.

— Ступай, спрашивать тебя хочет.

Подходит мужик к царю, шапку снял, кланяется:

— Чего звать изволили?

— Что ты делаешь?

— Ай не видишь? Хлеб сею.

— А зачем же ты на небо глядишь всё время?

— Планиду[40] гляжу, как подойдет задачливая, так и бросаю зерно, незадачливая — обожду малость, потом опять сею.

— А почем же ты знаешь?

— Я-то? Я всё знаю, и твою жизнь знаю.

— Что ж ты знаешь?

— Всё знаю. Жизнь твою знаю и смерть вижу, потому я гляжу планиду.

— Ну, скажи, что ты знаешь?

— А то знаю, что ты хоть и царь, а воровать пойдёшь.

— Как так?

— Да так, на Велик день[41] через год воровать пойдёшь, а не пойдёшь воровать — смерть тебе на роду написана в этот день.

Простился царь с мужиком и поехал домой.

Сколько времени прошло — Велик день подходит. Вспомнил царь про мужика того и думает: «Может, и правду старик сказал, надо идти воровать. Царское ли это дело — воровать?!»

Он и воровать-то не знает, как.

Послал Пётр в Велику субботу[42] на толкучку старья какого-нибудь купить. Принесли ему. На кухне спрятал, стал дожидаться вечера.

К заутрене собираться время.

Собрался к заутрене, проводил жену в церковь, а сам домой… Зашёл с кухни, чтоб не видал никто, снял с себя одежду царскую, босовиком[43] оделся. Вышел по чёрному ходу на улицу и не знает, куда ж ему идти воровать, и воровать-то не знает, как.

Постояли постоял и пошёл по улице прямо куда глаза глядят.

Люди все к заутрене идут с куличами, с пасхами, а ему воровать надо.

Видит он: полиция в обход идёт. Он и не знает, куда деваться.

Притулился у ворот каких-то и стоит ждёт, трясётся, когда пройдут полицейские.

Глянул — ещё какой-то в угол прижался, босовик тоже.

— Не один я, значит, такой-то!..

Разглядел и его босовик и спрашивает:

— Ты что?

— Воровать иду!

— А куда идёшь?

— Да мне всё равно куда…

— Пойдём вместе, товарищем будешь. Я тоже по этому делу собрался. Велик день подошёл, а разговеться нечем, надо воровать идти.

— А куда ж мы пойдём?

— Пойдём царскую банку[44] ограбим.

Пошёл царь казну свою грабить. Пришли к банке…

Пётр и говорит:

— Как же мы залезем туда?

— А я по трубе залезу, окно выдавлю, верёвку кину тебе, а ты стой-дожидайся тут, карауль, кабы не шёл кто.

Залез босовик по трубе к окошку, стекло выдавил, верёвку кинул.

Царь залез и спрашивает:

— Что ж мы теперь делать будем?

— Кассу ломать надо.

Босовик фомку[45] из-за голенища вытащил… Пётр и думает:

— Сундуки только попортит, убыток мне.

А при нём ключи были…

— Стой, не ломай, у меня ключи есть.

— Откуда они у тебя?

Царю и сказать нечего.

— Бывалый ты, значит!

А у Петра от казны завсегда ключи… Босовик огарочек зажигать собирается, а царю страшно стало. А ну как увидит кто!..

— Стой, не зажигай огня, я и так знаю, где золото тут лежит.

Подошёл к сундуку одному, отпер его:

— Ну, бери сколько нужно.

А сам не берёт.

Босовик полные карманы набрал, в мешок насыпал.

— А ты чего ж не берёшь?

— Мне не надо.

— А воровать пришёл?!

Нечего делать, набрал и царь в карман золота. Золота набрали, уходить стали — царь опять сундук на ключ. Слез, и босяк ему:

— Ну, давай делить теперь.

Пётр в ответ:

— Мне больше не нужно, и этого хватит. А зовут тебя как?

— Семёном звать, сапожники мы.

Идут они мимо сената. Огонь горит. Царь и думает: «С чего бы это огню гореть, собрания не должно быть, а огонь в окнах?!»

Босовика кликнул:

— Давай залезем, послушаем, чего они там говорят.

— А как же залезть-то?

— Тут дерево есть, залезем на него — и видать будет. Надел босовик кошки[46], взобрался по дереву, прямо к окошку самому, бросил царю кошки — и царь за ним.

Глянул в окно: все министры собрались, главный посредине сидит, а в окне открыта форточка, царю и слышно всё.

Самый главный и говорит:

— Как приедет он от заутрени, так мы и изведём его.

— Чем же его извести?

— Яду дадим — сразу Богу душу отдаст.

— Как же яду ему дать?

— А я велел прийти его повару, с ним столкуемся. Позвали повара:

— Изведёшь царя, дашь отравы?

— Как так?

— Мы заплатим тебе хорошо.

Подумал, подумал тот:

— Ну, ладно, согласен я!

— Так вот что! Как придёт от обедни он, разговляться сядет с главным министром, с чаем и дашь яду.

А те спрашивают:

— Мы-то узнаем как про это?

— В сенат соберитесь. Как царя порешим, на балкон выйду, махну вам платком чёрным — ступайте тогда во дворец все.

Так и решили… Говорит босовик царю:

— Ты слышал?! Слезай-ка, а то ещё увидят нас…

— И то правда!

Слезли они, пошли. Пётр и думает: «Правду мужик сказал: не пошёл бы воровать, на Велик день помирать пришлось бы».

Распрощался царь с босовиком, пошёл домой. С чёрного хода пришёл на кухню, снял босовицкое[47], надел царское и ну скорей в церковь бежать к супруге. Царицу от обедни привел, гостей дожидаться стал. Заявляется министр главный. Похристосовался с царем. Тот ему:

— Ну что ж, давай разговляться. Чайку сперва выпьем.

У самого на уме порешить злодея. Повар на подносе две чашки им, одну царю, другую ставит министру главному.

У шёл повар, царь и говорит:

— Хочу я для Светлого праздника милость тебе оказать: бери ты мою чашку, пей из моей, а я из твоей выпью.

Обомлел министр, не знает, что ему делать…

А Пётр: