Владимир Высоцкий в Одессе
(Документальная повесть) - Цыбульский Марк - Страница 31

Лично мне что-то здесь представляется не до конца понятным. Вопрос об отношении актёра к своему герою — вполне законный. Более того, сам Высоцкий, как мы имели возможность убедиться, с удовольствием рассказывал о своих героях в «Коротких встречах», «Интервенции», «Служили два товарища» и других лентах. Почему такое откровенное нежелание говорить о роли Жеглова?

Возможно, ответ кроется в интервью, данном Высоцким корреспонденту Всесоюзного радио И. Шестаковой 8 января 1980 года за кулисами Театра на Таганке во время «Гамлета». С одной стороны, рассказ Высоцкого не всегда чётко пронизан логической нитью, что понятно: несколько раз он уходит на сцену и возвращается и, разумеется, в данный момент больше живёт настроением спектакля и жизнью датского принца, чем настроением и жизнью киноактёра Высоцкого. С другой же стороны, возможно, что именно это постоянное отсутствие самоконтроля помогло журналистке «вытащить» из Высоцкого то, что ни до, ни после он публично не произносил. Почитаем отрывок текста, относящийся к исполнению роли Жеглова:

«И. Ш. — в рецензии в „Литературной газете" было сказано, что вы — Жеглов…

— Да…

— …и Шарапов — совершенно разные люди. Вы согласны с этим?

— Да.

— Как вы оцениваете своего /нрзб/ (очевидно, персонажа. — М. Ц.)?

В. В. — Вы знаете, я согласен с почти со всеми рецензиями, но они все остановились на четверти пути в разговоре об этом.

…Значит, вот по поводу этой роли, почему я и согласился. Ну, во-первых, я хотел работать кланом — это моя давнишняя мечта, мне снова хотелось вернуть десятилетней давности ощущения свои, которые были у меня в Одессе, когда я снимался в картине «Короткие встречи», когда все были на площадке, даже ненужные актёры, — у Киры Муратовой. Вот. Это была очень хорошая картина.

Она, к сожалению, очень мало тиражирована и, в общем, она прошла так…

И. Ш. — Значит, они все остановились на четверти пути.

В. В. — Дело в том, что вообще — в принципе — вот эта вот драматургия, на чём построена вообще вся вещь: этакий /усмехается/, ну что ли, голубой герой, который призывает к милосердию, — к тому, что — кончена война, и к тому, что — уже хватит, и нужно наоборот — всё в сторону умягчения, а не ужесточения, и что нужно действовать честно даже с нечестными людьми, — эта, в общем, позиция. На словах она хороша. Но вот если сейчас кругом посмотреть, поглядеть, что в мире происходит, — и о терроризме, и о том, что — вот «красные бригады» стреляют по ногам детям, а потом на их глазах убивают учителя, — начинаешь сомневаться, кто из них, в общем, прав.

Если вы обратили внимание, то Вайнеры — они это как раз ухватили в этой вещи. Они были очень серьёзны. Когда они поссорились окончательно — два персонажа, — по книге, — и разошлись (тот сказал: „Я не хочу с тобой работать" а Жеглов ему ответил: „Ну и как хочешь"), приходит Шарапов в МУР — и видит в траурной рамочке свою любимую девушку, которую убили те же бандиты. И вот в данный момент, если бы они ему сейчас попали, он любым способом упрятал бы их за решётку, если бы не уничтожил, правда? Вот Жеглов мой находится всё время в этой позиции, в которой Шарапов мог бы оказаться в конце картины, понимаете? И, в общем-то, я его нигде не оправдывал, я даже не знаю, чего я с ним делал, — я, в общем, только знаю одно, что — нету людей, у которых…

Очень много перемешано в нас всего, да и у профессионалов тоже. И у него. Это видно по картине, правда? Вот Ольга Чайковская — там она хорошо написала, что — я вот не понимаю, он нам нравится или не нравится, нравится или не нравится.

(Вот о каком месте из рецензии О. Чайковской говорит Высоцкий: „В том-то и заслуга создателей фильма, и, прежде всего, Владимира Высоцкого: мы всё время мучаемся с характером капитана Жеглова, никак не можем понять, кто он. Столько в нём истинно братского — открыт, надёжен, всегда придёт на помощь. Но столько душевной грубости, позёрства, невыносимого самомнения, что мы в то же время (в то же самое!) не можем с ним примириться, и ощущаем его как силу опасную"». — М. Ц.)[169].

Кстати говоря, очень многим людям нравится, что он засунул кошелёк в карман, и так ловко. Потому что это явный вор. Возможно, он так бы не стал себя вести с человеком, в котором неуверен.

Ну а вот одно — я сделал в этой картине: я считаю, что это моя заслуга, собственно, моя заслуга, — что он ошибается, что если он подозревает, что это преступник, — всё, — для него человек перестаёт существовать. Человек в нём. И поэтому с единственным приличным человеком он ошибся, поэтому он с ним так и ведёт, понимаете? Вот в этом, может быть, есть что-то. Но они никто не договорили, что — это теперь очень интересно и важно исследовать эту тему: кто из них прав. Как нужно обращаться с террором — таким же, в общем, способом или, всё-таки, терпеть и пытаться находить другие пути. Ведь никто ж на этот вопрос не может ответить в мире.

…Я вам хочу сказать, что мы пытались — я, например, и согласился сниматься в этой картине, — чтобы этот вопрос поставить. Поставить со своей точки зрения, как мы… От имени моего персонажа я утверждаю, что нужно так с ними — их надо давить — от начала до конца, если ты уверен абсолютно, что это преступник, на сто процентов. Но — бывают ошибки. В данном фильме это была ошибка омерзительная со стороны Жеглова. В другой раз, может быть, не так страшно»[170].

Вот, как мне кажется, и разгадка молчания Высоцкого по поводу роли. Конфликт Высоцкого и Шарапова был слишком серьёзен для менталитета среднего советского зрителя, привыкшего отождествлять актёра с его персонажем. Артист сыграл РОЛЬ и, вроде бы, все узнали на экране Высоцкого, но в Московский уголовный розыск начали приходить письма с пометкой «капитану Жеглову». Откровенный рассказ о том, каким именно хотел показать Высоцкий своего персонажа, мог расколоть его аудиторию надвое: одни бы аплодировали ему за жёсткость, другие вполне могли навесить ярлык «сталинского палача». Высоцкий к такому положению вещей, конечно, не стремился. Во всяком случае, другого объяснения откровенному нежеланию Высоцкого говорить о мгновенно ставшем популярном персонаже я не вижу.

Впрочем, возможно, следует прислушаться к словам Ю. Любимова, сказавшего в интервью для Би-Би-Си, вышедшем в эфир 25 января 2008 года, что Высоцкий не мог серьёзно относиться к роли Жеглова. «Он с юмором относился к этой роли. Ну несерьёзно же — надо как-то заработать».

Надо сказать, что популярным стал не только персонаж, но и вещи, в которые он был одет.

До сих пор, насколько могу судить, в России, в отличие от Запада, не слишком популярно коллекционирование экранных костюмов «звёзд» кино. В Америке за четверть миллиона долларов был продан костюм, в котором снимался актёр, исполнивший роль Трусливого Льва в ставшей классикой картине «Волшебник Изумрудного города». В России же, думается, непросто было бы продать даже мундир Штирлица.

Сказанное не относится к фильму «Место встречи изменить нельзя». Некоторое время назад в Интернете за десять тысяч долларов предлагали купить бильярдный стол, на котором Жеглов в картине обыгрывал вора-рецидивиста Копчёного. Правда, — такая интересная деталь: на Западе подобные вещи продаются исключительно с сертификатом подлинности, иначе покупатель на них и не взглянет. Продавец же стола вместо сертификата предлагал честное слово корифеев одесского бильярда «Студента» и «Фрица». Правда, он не сказал, где их искать…

Но десять тысяч за предмет из нашего культового фильма — это просто медяки по сравнению с тем, что некий продавец хотел получить за шляпу Жеглова, в которой тот играет заключительные сцены фильма. Миллион американских долларов (!!!) желал заработать продавец шляпы, выставивший её в 2005 году на интернет-аукционе «Молоток. ру.» Вместо сертификата подлинности на этот раз предлагалось честное слово артиста И. Бортника.