Реквием (СИ) - Единак Евгений Николаевич - Страница 129

Нас как магнитом тянуло к маленькому подслеповатому оконцу. Оно было единственным в крохотном, почти игрушечном сарайчике, крытым почернелой дранкой. Стены сарая были грубо обмазаны глиной и оставались небелеными. Стена с окошком выходила прямо во двор Дорика Климова и одновременно служила границей между дворами.

По обе стороны сарая граница продолжалась редкими кольями забора, во всю длину проросшего густыми кустами желтой акации. Проникнуть через такой забор было весьма проблематично, однако по низу, между кольями, свободно гуляли куры и другая деревенская живность.

Из всей нашей команды, как мы называли нашу стаю, дверь сарая переступал только один Дорик, самый младший из нас. Скромный, немногословный, он единственный из нашей компании пользовался у старого соседа большим доверием.

Он рассказывал, что сарай служил мастерской, в которой стоял длинный верстак. В углу на вкопанном чурбане были закреплены тиски. На стенах были развешаны различные инструменты. На длинной полке были разложены мелкий инструментарий, несколько напильников, рубанки и множество жестяных баночек из под рыбных консервов, содержимое которых было тайной даже для Дорика..

Архип Фоминцов, так звали хозяина таинственного сарайчика, как и всего соседнего двора. Однако все село, начиная с его собственной жены Марии и кончая самыми маленькими, называли его не иначе, как Архипка.

История появления в селе Архипки неотрывно связана с судьбой его жены Марии, в девичестве по фамилии Тхорик. В семнадцатом году волею случая юная девушка была заброшена в небольшую сибирскую деревушку далеко за Уралом.

В восемнадцатом году границей Румынии и Украины стала река Днестр. Возвращаться было не только сложно, но и опасно. Вскоре Архипу Фоминцову, вернувшемуся в деревню из пекла гражданской войны приглянулась миловидная круглолицая хохлушка из Бессарабии. Так и осталась она в далекой Сибири, родив Архипу сына и трех дочерей.

В сорок пятом, после нескольких ранений, Архип вернулся с войны. Весной сорок шестого, без малого через тридцать лет после отъезда, Мария с семьей приехала погостить в родное село. Обветшалая хата родителей была пуста. Вскоре в Сибирь выехал один Архипка, чтобы собрать и перевезти в Елизаветовку небогатый скарб.

Невысокого роста, рябоватый Архипка оказался мастером на все руки. Неутомимо, с утра до ночи восстанавливал старый дом, чтобы успеть до наступления холодов. Построил небольшой сарай, где разложил привезенные с собой инструменты. К тылу дома пристроил односкатную пристройку, в части которой, на удивление всему селу, устроил русскую баню с настоящей парилкой.

Зиму провел в лесу, в бригаде по вырубке леса. Работу оплачивали натурой. Завез во двор гору гладких стволов длиной не более полутора метров. До весны тесал, укладывая венцы во дворе квадратной шахтой ввысь. Весной принялся рыть колодец. К недоумению сельчан, видевших только круглые колодцы, обложенные по кругу бутовым камнем, начал рыть широкий квадратный колодец.

Недоумение исчезло, когда дно и стенки колодца Архипка стал выкладывать венцами дубовых свай. Над верхним срубом вместо журавля установил ворот. Вода, по рассказам моего отца, вначале была чуть горьковатой, потом стала удивительно вкусной.

В Архипкином дворе, на моей детской памяти, все было гораздо интереснее, чем в нашем. Неподалеку от колодца, под орехом, был вкопан столб, в распиле которого крутился зеленый, с яркими блестками, каменный круг, на котором точили топоры и ножи. К двум елям, растущим перед домом, Архипка привязал самостоятельно сплетенный гамак, который мы называли не иначе, как гойданка.

За домом, под навесом перед баней, закрытым старым брезентом стояли жорна (жернова) и огромная, по нашим меркам, деревянная ступа. Все это Архипка сделал сам, говорят, сразу после войны. Жернова представляли собой два круглых камня в деревянном корытце на ножках. Верхний круг крутился над нижним деревянной ручкой на краю.

Зерно Архипка засыпал в широкое отверстие верхнего камня черной жестяной кружкой. Готовая крупа или кукурузная мука высыпались в корытце. Мама рассказывала, что Архипка молол муку и крупы разного помола, что-то ставя внутрь. Но для меня все это было слишком сложно и неважно.

Мне нравилось смотреть, как Архипка легко и плавно вращает ручку жерновов. Когда он отлучился на минуту, я попробовал молоть, чтобы помочь Архипке. Но не тут то было. Круг только слегка сдвинулся под моим отчаянным усилием. А Архипка молол, казалось, не уставая. Когда слой муки в корытце увеличивался, Архипка снимал, всегда висящий на гвозде веничек и сметал муку через вырез в углу корытца в ведро.

Один раз я наблюдал, как Архипка насекает верхний жернов. Из под мерно тюкающего по камню топорика вылетала каменная пыль. Но гораздо интереснее было видеть отлетающие в сторону и гаснущие на лету искры. Я старался провожать взглядом каждую искру, надеясь, что она долетит до доски. Но ни одна искра не долетала, а у меня почему-то начинала кружиться голова. Закончив насекать, Архипка веничком тщательно выметал канавки в камне, а потом выдувал. Насечка на камне у Архипки выходила похожей на огромный цветок. Я думал, что цветок он высекает для красоты.

Один раз перед Рождеством мама запарила пшеницу, затем расстелила ее на рядно. Через какое-то время она собрала чуть набухшую пшеницу в ведро и мы пошли к Архипке. Он обмел большую колотушку веником, ступу, перевернув, выбил об край толстой доски и установил на место. Мама насыпав часть зерна в ступу, встала на толстую доску.

Держась рукой за круглую палку, вбитую в столб, мама стала попеременно нажимать ногами на доску по обе стороны трубы, закрепленной на толстом чурбаке. Колотушка при этом мерно била зерно в ступе и была похожа на огромную птицу со стоящей мамой на спине. А птица все клевала и клевала зерно из деревянной ступы.

Перемолов все зерно, мы вернулись домой. Меня удивило, что почти все зерна пшеницы остались целыми. Но мама сказала, что так надо, потому и била она тихо. Дома мама пересыпала пшеницу в большое решето и пересеяла. Под решетом выросла горка шелухи. Потом мама сварила кутью. С маком и с медом. Ели все, кроме меня.

Каждой весной Архипка вытаскивал из сарая и устанавливал под орехом возле дворовой плиты деревянный верстак, похожий на парту, только наоборот. Там, где должен сидеть ученик, Архипка устанавливал длинное цинковое корыто (из оцинкованной жести).

Парта со всех сторон была обвешана вальками, как для стирки, круглыми палками, распорками, планками и колодками, напоминающими деревянную ногу. Были даже какие-то пружины и крючки. Каждый инструмент имел свое место и Архипка брал его почти не глядя.

Прошло около шестидесяти лет и я не могу точно вспомнить ни смысла, ни последовательности каждой операции. Все происходило в каком-то сказочном, потерявшем время, ритме. Архипка наливал в корыто горячую воду, разбавлял ее холодной, постоянно трогая рукой. Брал большой клок вовны (овечьей шерсти) и мочил ее в воде. Вода сразу приобретала какой-то серо-коричневый цвет, вокруг начинало сильно пахнуть овцами.

Небольшими клочками шерсти он равномерно обкладывал форму из сукна так, что получался рыхлый, плоский и страшно уродливый валенок. Затем он начинал его валять, точно так, как мама месила тесто.

Потом он катал валенок разными ребристыми вальками, бил, переминал, постоянно подливая на него не очень горячую воду. Затем он вынимал форму и продолжал валять, лупить и катать, пока валенок не становился твердым. Тогда он приобретал форму настоящего валенка.

Мы внимательно наблюдали за его работой, зачарованные волшебным превращением клочьев шерсти в валенок, который можно будет одеть. Тогда до нас не доходило, сколько физических усилий затрачивал этот немолодой, с множеством рубцов от ранений, человек. Сколько его пота выливалось на будущий валенок, сколько паров неприятно пахнущей овечьей шерсти, он вдыхал. А ведь за свою работу он брал с сельчан сущие гроши.