Реквием (СИ) - Единак Евгений Николаевич - Страница 123

В развилки стоящих рядом деревьев ставили «прэнт» (металлический толстый прут — белорус.). На импровизированном турнике выполняли головокружительные гимнастические трюки. Устраивали состязания по подтягиванию на турнике. А потом играли в догонялки на земле. Только ходили на руках, вверх ногами. Я неоднократно пытался научиться ходить на руках, но у меня так ничего и не вышло.

Но чаще Лозик садился на приспу и, ударяя гибкими пальцами струны балалайки, извлекал давно знакомые мелодии, которые пел школьный хор, впереди которого почему-то спиной к зрителям дирижировала учительница Людмила Трофимовна.

Мне, тогда казалось, что если бы она повернула свое красивое лицо к залу сельского клуба, было бы куда лучше. Мои старшие двоюродные братья Иван и Степан были другого мнения. Их мама, тетка Мария была на моей стороне, только при этом почему-то сердилась на своих сыновей.

Наигрывал Лозя песни, которые односельчане пели на свадьбах и провожаниях в армию. После увиденного накануне фильма, уже на следующий день Лозик безошибочно играл мелодию прозвучавших там песен.

Я был без ума от Лозиной балалайки и музыки. Придя домой, я брал рамки для вощины с натянутой отцом проволокой и, подражая Лозику, играл на приспособленной «балалайке». После моих музыкальных упражнений отцу не раз приходилось перетягивать проволоку. Наконец он не выдержал. На оструганную доску он набил гвозди и, натянув несколько рядов проволоки, преподнес мне «балалайку» с условием, что я больше не буду трогать его рамки.

Вернувшийся со службы в армии, старший брат Лозика Франек привез редкостную по тем временам ценность — гармонь с венским строем. Через пару недель Лозик наигрывал на ней все мелодии, которые он исполнял на балалайке. Возможности гармони позволили обогатить мелодию. В Лозикиной игре появилась легкость и виртуозность. Его стали приглашать на сельские торжества и танцы в клубе.

Мне тогда казалось, что весь мир вращается вокруг Лозика и его гармони. Без сомнений я полагал, что всюду Лозик был центральным лицом, а жених и невеста, а также и все остальные собираются, чтобы слушать его и любоваться его музыкой. Дома я заводил патефон и встав перед зеркалом, играл на воображаемой гармони.

Мне казалось, что будь у меня настоящая гармонь, я играл бы лучше Лозика. В самом начале пятьдесят четвертого, когда уже работала сельская электростанция, отец купил радиоприемник «АРЗ». Уже стоя перед радиоприемником, я играл на «гармони» или дирижировал.

Видя мою ярко выраженную и неистребимую наклонность к профессии музыканта, в одно из зимних воскресений отец привез из Могилева довольно большую картонную коробку, плотно перевязанную шпагатом. Положив коробку на кровать, сказал:

— Пусть отогреется.

Особого интереса к картонной коробке я не проявил, так как отец часто привозил из Могилева коробки, в которых были различные вещи для хозяйства. К вечеру к нам пришел Лозик. Вместе с отцом они открыли коробку и… У меня перехватило дыхание. Лозик извлек сверкающую перламутровой инкрустацией гармонь. Белые и черные блестящие клапана. Целиком черные меха, при растягивании гармони сверкнули красным кумачом.

Лозик сел на стул. Ремень гармони перекинул через правое плечо Я старался запомнить каждое его движение. На передней панели гармони я увидел то, чего раньше не замечал. Витиевато написанное слово «Украина».

Лозик уселся поудобнее. Отец деликатно отошел в сторону. Я продолжал стоять прямо перед моей гармонью. Лозик потянул меха, перебирая пальцами клапана. Послышались звуковые переливы от утробных, отдающих где-то в груди и животе, до писка, который издавали надутые пищащие шарики, выменянные летом за тряпки у легендарного старьевщика Лейбы. Сдвигая меха, Лозик прошелся по клапанам вверх. В самом верху клавиатуры у меня снова начало зудеть в животе.

Неожиданно Лозик нажал сразу несколько кнопок, растягивая до отказа меха гармони. И вдруг… Полилась мелодия, которую я слышал не раз, и которую хрипло изрыгал, годами молчавший в великой хате (каса маре) патефон:

Слова с пластинок и по радио я запоминал с первого раза. А дальше, в моей голове возникла неразбериха:

Я никак не мог понять, какую песню играет Лозик. Подходит вроде и там, и там. До сих пор не могу различить. Если слова я запомнил на всю жизнь, то музыка — она скорее от бога.

Лозик мне что-то объяснял, показывал, какие кнопки нажимать, как при этом растягивать меха, какие кнопки нажимать одновременно на левой, басовой клавиатуре. Но я уже был далеко. Ждал, чтобы Лозик ушел, а я, оставшись один, заиграл по настоящему. Мама, отвернувшись к печке, посмеивалась. Тихо сказала отцу:

— Слухом он пошел в тебя. Это будет еще тот музыкант.

Я слышал мамины слова. Я тоже был уверен, что из меня получится великолепный музыкант. Я уже видел себя, окруженным слушателями на свадьбах и в клубе.

Наконец Лозик ушел. Отбросив все его наставления, я попытался перебрать все клапана сверху донизу и обратно. Пальцы не успевали, да и звуки почему-то были не те. Нажав клавиши всеми пальцами, я сильно растянул меха. О-о! Вот сейчас похоже! Я стал играть, как можно быстрее перебирая кнопки. Что-то не то.

Мои руки меня не слушались. Правой рукой я извлекал беспорядочные трели гармони, но левая рука, вместо того, чтобы басы звучали там-та-та, там-та-та, двигалась абсолютно симметричными движениями с правой.

Вспомнив, что Лозик, играя, наклонял голову влево, как будто слушая гармонь, наклонил голову и я. Никакого эффекта. Тогда, копируя Лозика, я начал постукивать правой ногой по полу. Снова ничего. А мама продолжала тихо посмеиваться у плиты.

А Лозик терпеливо ходил и внушал мне музыкальную науку. В итоге, благодаря его стараниям, я запомнил последовательность нажатия клапанов, чтобы наиграть некое подобие первой строчки «Дунайских волн» или «Волны Амура».

Летом я сидел на крыльце и, терзая инструмент, играл без конца одну и ту же строчку четверостишия из «Дунайских волн». Проходящий по улице Мирча Кучер, учившийся в одном классе с Тавиком, завернул во двор и сел рядом. Я протянул ему гармонь. Он что-то наигрывал, а потом взялся меня учить. Как педагог, по моему разумению, он оказался талантливым. После его ухода я уже играл и пел под собственный аккомпонемент удивительно подходящее четверостишие, разумеется, на чистом елизаветовском языке:

Наконец, убедившись, что не в коня корм, Лозик перестал ходить. Я вздохнул с облегчением. Музыка мне уже порядком надоела. Сначала гармонь красовалась на кровати напротив двери. Иногда приходили из клуба молодые парни и просили дать на вечер поиграть. Родители неохотно, но давали. Я был рад. В глубине души надеялся, что, разыгравшись, гармошка когда-нибудь заиграет и в моих руках.

Но гармонь так и не научилась играть. Долго стояла на столе, а потом на шкафу. Летом, улучив момент, пока родители были в поле, я снял гармонь со шкафа. Внимательно осмотрел ее. Увидев полукруглые блестящие головки возле мехов, кухонным ножом вытащил их по кругу. Все. Гармонь легко распалась на три части. Заглянув внутрь растянутого меха, я разочарованно откинул его в сторону.