«Шоа» во Львове - Наконечный Евгений - Страница 50

Как предмет религиозного уважения в каждом христианском жилище во Львове было изображение Христа или святых, или картины изображений библейных событий. Желязный никогда не отличался особой набожностью. Какой-нибудь образок у них, наверно, был, но я его как-то никогда не замечал. Теперь у Желязных на видном месте виднелся слишком большой для габаритов обыкновенной квартиры образ Богородицы в голубом убранстве. Под ним мерцала лампадка, на специальном белом столике в вазах стояли бумажные цветы, летом — живые. Все это создавало подобие домашнего алтаря. Каждый, кто приходил в их квартиру, должен был сразу получить впечатление, что попал в очень благочестивое христианское жилище. Теперь Соня и Владек тщательно и регулярно посещали костел. Доказать свое арийское происхождение Владеку было просто. От мужчин, обычно, не требовалось для этого слишком демонстративной набожности. Их проверяли на предмет еврейского происхождения только по так называемому «конкретному доказательству», то есть по наличию обрезания крайней плоти. Зато подозрительных женщин тщательно проверяли в знании христианских обрядов, знание молитв, проверяли знание народных христианских обычаев, которые не вычитать ни в одном молитвеннике. При гестапо был специально создан отдел для розыска еврейских женщин, которые, выдавая себя за христианок, проживают в «арийской» части города. Ищейки этого отдела применяли различные методы для обнаружения укрывающихся евреек.

Чтобы не привлекать к себе наименьшего подозрения, не «засветится» перед полицейскими органами, которые по нитке могли прийти к клубку, Владислав Желязны потерял интерес к своему криминальному промыслу и поступил инструментальщиком на работу в мастерские, которые немцы организовали в конце Яновской улицы на базе бывшей еврейской фирмы Штайнхауза. Мастерские начали называться «DAW» — аббревиатура от «Deutsche Ausrüstung Werke» (германские ремонтные мастерские). Рабочие «DAW» работали под руководством немецких мастеров над ремонтом военной техники. Им выдавали надежные «аусвайсы» — удостоверения личности и неплохие продовольственные пайки. Первоначально на «DAW» добровольно работало несколько сотен евреев и около трехсот поляков и украинцев. Владека Желязного там очень ценили как высококвалифицированного слесаря.

Однажды немец — старший мастер — отозвал Владека в сторону на беседу «nur mit uns» и начал секретный разговор.

— Герр Желязны, — обратился мастер тем распространенным немецко-польским сленгом, который употребляли силезские (шльонские) немцы, — советую вам в ближайшие три-четыре дня «zum arbeit» не выходить. Посидите эти дни дома.

— Но, господин мастер, за невыход на работу строго наказывают. Я боюсь.

— Герр Желязны, вы настоящий классный специалист, таких людей немецкие мастера всегда уважают, когда советую не выходить вам на работу, то для этого имею веские основания. Сделайте, как я говорю.

— Я стал колебаться, — рассказывал нам Владек, — ведь «DAW» — военное предприятие, им руководят эсэсовцы. За невыход на работу без уважительных причин могут как за саботаж и расстрелять. Время военное. Но я послушал старшего мастера. Раздобыл не очень убедительную справку о болезни, как-будто у меня не в порядке с желудком, и сижу, как советовал мастер, дома. Сижу и трясусь, а тут еще со мной Соня и малыш. Думаю, придут эсэсовцы, заберут меня, сгребут Соню и мальчика. Всех нас уничтожат. Но с другой стороны — старый немецкий мастер, всегда ко мне приятный, не стал бы безосновательно говорить такое по-секрету.

Когда через три дня узнаю, начальник «DAW» Гебауэр собрал на площади работников и объявил: «С нынешнего дня вы все остаетесь тут, домой не уходите». Вот так все работники «DAW» внезапно стали заключенными! «За наименьшее непослушание, — продолжал Гебауэр, — ожидает суровое наказание». Для запугивания со сторожевой вышки открыли огонь по тем, кто достаточно близко приблизился к ограждению.

Так начал свое существование Яновский лагерь принудительных работ — «Zwangsarbeitlager Lemberg», который стал известным гитлеровским застенком. Именно тут я хочу обратить внимание, что я категорически против словесной мимикрии, которую умышленно пропагандируют в украинском языке относительно специфических терминов тоталитарных репрессивных режимов. Теперь иногда пытаются украинизировать, словно «одомашнить», кровавые немецкие и российские термины: «лагерь» в «табір». Слово «табір» в украинском языке вяжется с понятиями отдыха, радости, смеха. По правилам психологии языка, не гоже переводить слова: «Гулаг» в «Гутаб», «ГПУ» в «ДПУ», «энкаведе» в «энкавээс», «кагебиста» в «кадебіста» и так далее. На всех языках мира, не переводя, употребляются такие названия, как Гестапо, КГБ, Гулаг, лагерь. Только из чуда чудес переводят на украинский язык. Превратить тоталитарный лагерь в миловидно звучащий украинский «табір» (бывает полевой, детский, пластунов, девичий, казацкий, тренировочный и т. д.) — выдумка, инспирированная так называемыми «кагебистами». Никто не употреблял в разговоре надуманный канцелярский псевдоним «табір» вместо живого повседневного «лагерь». Яновский лагерь так и называли — лагерь, и не иначе.

Место расположения Яновского лагеря было выбрано гестаповцами очень удобное. Рядом находилась грузовая железнодорожная станция Клепаров, и лагерь стал пересыльным, транзитным. Отсюда людей отправляли в Белзец и Треблинку. Совсем недалеко от лагеря, около подножья горы Кортумовки, находилась ложбина, прикрытая со всех сторон холмами и тенистыми деревьями. Поэтому, природные условия местности, применение маскировки и сильная охрана разрешали палачам свободно творить там свои черные дела. В полукилометре от лагеря находилось основное место расстрелов, прозванное заключенными «Долиной смерти». Яновский лагерь считался центральным в Галиции, тут было расстреляно около 200 тысяч людей, преимущественно евреев. Правда, гестаповцам не удалось в глубокой тайне расстреливать людей, как это делали энкаведисты до войны в Быковне, Сандормосе или спустя в Катыни. О немецкой «фабрике смерти» на Яновской знал весь город. Львовяне знали, что там, на «песках» массово расстреливают евреев… и не только евреев…

— Хорошо, что я послушал старого немецкого мастера, — рассказывал Владек Желязны. — Обо мне в том начальном организационном хаосе на «DAW» совсем забыли, и я приступил к работе на «Beutepark» (трофейный парк), который размещается на бывшей торговой выставке в Стрийском парке. В парке была сооружена маленькая домна, в которой выплавляли алюминий. Добираться далеко, но есть надежный «аусвайс», есть паек, что-то платят. Те мои товарищи, которые работали вместе со мной в «DAW», теперь стали настоящими беспросветными лагерниками, часть из них уже погибла. Сам лагерь оградили высоким кирпичным забором и колючей проволокой. Заключенные, в зависимости от национальности, носят лоскутки: поляки — красные, украинцы — синие, а евреи — желтые. Если бы не послушал старого мастера, то хирел бы в лагере, если бы не погиб, а что было бы с Соней и сыном, не тяжело догадаться.

В 1944 году во время авианалета Яновский лагерь разбомбили. Часть заключенных, пользуясь случаем, убежала. Среди беглецов был и знакомый моего отца по фамилии Чмыр. Он рассказал о порядках в лагере. От него мы узнали, кто такие так называемые «аскары». Словом «аскары» немецкие колонисты в Африке (до 1918 года Германия имела в Африке колонии) называли полицейских-аборигенов. «Аскары» Яновского лагеря состояли их венгерских фольксдойче и советских военнопленных. Те последние, воспитанные жестокой большевистско-российской тоталитарной системой, были готовы на наибольшие подлости и зверства. Разговаривали они между собой по-русски и так сильно выпячивать их украинское происхождение, как это делают Йонес и другие еврейские авторы, нет необходимости. Ничего украинского в них не осталось, а преимущественно — и не было совсем. «Аскары» в национальном плане были россиянами, о чем украинофобски настроенные авторы не любят говорить, желают говорить об украинцах, власовцах и дезертирах.