Жил-был мент. Записки сыскаря - Раковский Игорь - Страница 48

22 сентября Джаззар согласился покинуть Бейрут и выехать на русском корабле в Сайду. 29 сентября были подписаны следующие условия сдачи Бейрута: город переходил в руки шейха Юсефа, и гарнизон Джаззара поступал в распоряжение Дахира (я как-нибудь о нём расскажу). Русские войска вступили в город и на следующий день передали его друзам. Взяты 2 полугалеры с 17 пушками, 24 крепостных орудия и большое количество боезапасов. С города получена контрибуция в размере 300 000 пиастров. Русский флаг развевался над Бейрутом до января 1774. Потом русские корабли ушли на остров Парос. Друзы передали письмо Екатерине с просьбой о присоединении территории Ливана к российским владениям под управлением друзов, но Россия, не желая ввязываться в затяжной конфликт на Ближнем Востоке, дипломатично промолчала.

Имя Кожухова Михаила Гавриловича было известно на русском флоте, его операцию изучали в Морском Корпусе, а потом всё забылось и стёрлось в памяти неблагодарных потомков. Всё как обычно…

Чебуреки

Им в дороге случились такие напасти,

Что мильон языков не расскажет и части.

Алишер Навои

Начиналось всё хорошо. Горы были сиреневые такие, яркая зелень подступала к дороге, мухи отсутствовали, воздух был тих и прохладен.

Большой кишлак, прижавшийся к дороге, вокруг клочки полей, маленькие рощицы, кусты там и сям с мелкими розовыми цветочками.

Царандоевцы привычно погнали небольшую группу молодых и не очень мужиков в сторону грузовиков. Зимний призыв.

Мы отошли в сторону. Мы м это я и мой переводчик. Большой дукхан был закрыт. Мелкие торговцы, сидевшие у забора в пыли, быстро сворачивали своё немудрящие барахло и сваливали кто-куда.

Часть царандоевцев под началом усатого командира лениво двинулась в глубь кишлака.

Было скучно, и мы пошли за ними. Экспедиция закончилась быстро.

Откуда-то раздалась трескучая очередь, кто-то заорал, царандоевцы ломанулись назад, я с переводчиком нырнул в какой-то проём, прикрытый хлипкой калиткой. Ухнула граната.

Дворик, в котором мы оказались, примыкал вплотную к садику-огородику. Из этого садика-огородика по нам шарахнули от всей души. Лежать носом в пыли и поглядывать на лепешки дерьма, оставленного какой-то копытной тварью, было неприятно. Впереди виднелась какая-то халупа, за ней проход и пролом в дувале.

На счет раз-два и при паузе рванули в сторону хибары. Не сговариваясь, мы пальнули в дверной проем. Я залетел кубарем в помещение, переводчик пронёсся ракетой в проход.

И я остался один. Не считая трупа бородатого аборигена и добрых знакомых-вездесущих мух.

Хотелось на волю, к дороге. Но, увы… покинуть хижину местного дяди Тома не получилось.

Чмак. Это пуля в стенку, слепленную из местного дерьма.

Опять началась стрельба. Мы — я и труп — коротали время. Хотелось курить и пить. Сигареты были все переломаны, флягу с водой я забыл в машине. Фаланги пальцев были сбиты в кровь, где, когда и как, я не знал. И вдруг в мозгу всплыла картинка. Большая алюминиевая кастрюля, слегка прикрытая мятой крышкой без ручки. Внутри лежали чебуреки. Горячие, духмяные и сочные. Рядом с кастрюлей деревянный ящик с пивом. Бутылки были тёмного стекла. Лепота.

Картинка пропала. Стрельба прекратилась. Я рванул из хибары. Присел у дувала. В ушах звенело. Было тихо. Пустынно. Ветер крутил маленькие смерчики из пыли.

У дороги рядом с машинами бегал переводчик и махал руками. Я долго пил воду, она проливалась на бушлат, оставляя тёмные следы.

Мы уезжали. В пыли валялись гильзы, кусок недоеденной кем-то лепешки. Похожие на чёрные кегли, местные тетки кучкой стояли в стороне, кишлачные пацаны кидали нам вслед камни.

Горы поменяли цвет и стали блекло-жёлтыми в лёгкой полупрозрачной дымке.

Подгоняемые ветром перекати-поле неслись с нами наперегонки. Переводчик спал, голова его моталась в такт движения. Царандоевцы о чём-то радостно лопотали, подсоветный топорщил усы.

Чебуреков и пива в обозримом будущем не предвиделось. И от этого было очень грустно.

Всем привет!

Соляной карьер, откуда добывали соль на весь Афган, был в 40 минутах езды от Герата, а может, больше… На дорогах было спокойно. Зелёные мирно клевали носом на постах. Советские советники умерено пили водку и не рисковали ходить в одиночку по городу. В воздухе висел страх, первыми с карьера смотались поляки, за ними улыбчивые немцы, болгары и чехи, пожав плечами дождались, когда очередь на весь коробок ДШК, 50 выстрелов, врезала по технике, вырывая металл, и повисли на телефонах, пока линию не обрубили бородатые… Местный партийный босс, сухопарый малый, запросил сопровождение до аэродрома, большие шишки прислали бравого полкана со взводом мордадо-сытых мальчуганов, увешанных оружием и гранатами, как наша елка на Новый Год. Наши поржали, чтоб мальчуганы полкана ходили осторожно, а то не дай бог колечко зацепится — и привет тебе, милое сердечко. Мордовороты пыхтели и жрали тушёнку, по которой мы скучали. Нас собрали с бора по сосенке, техники на ходу практически не было. Как и боекомплекта, ночная пальба по приказу начальства укоротила его до невозможности. Моторесурс был практически исчерпан, туркестанцы отдали по принципу «бери Боже, что нам для проверки генералов не гоже». А потом по зорьке мы поехали на карьер вывозить братушек. И вывезли. Наш БТРка шёл предпоследним, подрагивая от некачественного топлива, колонна втягивалась в расположение, все вздохнули спокойно, дул ветерок с гор. Лёгкие тучки наползали на солнышко. Нас с зелёными оставили в боевом охранении. Мы покуривали болгарские сигаретки, подарок братушек, после местного самосада это напоминало забытый дом, кто-то из сержантов громко вещал, что курил на гражданке только БТ, народ ржал. Рация хрипнула голосом щеголеватого полкана, что пора домой, и мы рванули.

Взгляд мой упёрся в потолок. Потолок был зелёный и подрагивал. Второй раз я очнулся, когда что-то хотел сказать. Да нет, я чувствовал, что хочу орать «ДАЙТЕ ПИТЬ!», но не мог, я пытался что-то увидеть и понял, что потолка вдруг не вижу, одна мысль жалобно порхала в пустой башке:

— Я ослеп…

Дышать было тяжело, что-то рвало в боку, какая-то забытая боль… потом я пытался повернуть голову, белая пелена резала глаза… чей-то голос нудно произнёс:

— Порез

«Что за мудак… какой порез, где я…» — вторая мысль чётко сформировалось. Надо заканчивать. Я проигрывал варианты, если в плену, то вцеплюсь в горло, если успею, тогда точно грохнут и пытать не будут, если свои, то кому хер инвалид нужен, разобью стакан, пробирку… или что там у них в госпитале есть и резану себя. Вода была какая-то бурая и тёплая. От воды тошнило, и струйка слюны текла из уголков губ, она застывала и чесалась. Порез оказался медицинским термином. Лёха-танкист, лежавший рядом, орал от любви к искусству, кто-то ему сказал, что так надо лёгкие разрабатывать после баротравмы. Все мои ребра были сломаны и мешали дышать, доктор тихонько велел курить папироски. Папироски были с дурью. Я уплывал далеко, мне виделись корабли и гогеновские полногрудые тётки. На папироски ушли японские часы и кривой ножик, принадлежащий покойному бородатому из местного села Кукуево, да и американская бензиновая зажигалка оказалась вещью востребованной на пару самокруток. Чеки пропали или стырены были неизвестно кем… Угнетало, что не мог крикнуть, воздуха не хватало.

— Утку! — шептал я.

Лёха ржал:

— Крикни, гусь.

Моча струилась тихим ручейком. Меня ругали и ставили в пример Толика. Он скрипел зубами и пердел. Медсёстры, пахнущие болгарскими духами «Может быть», брезгливо нами командовали. Потом я учился ходить, дальше был самолет на Ташкент, потеря сознания от перепада высот, тёплая водка со вкусом смолистой сосны у грязного арыка на последние чужие деньги, тягучий поезд и госпиталь в Воронеже, удивление врачей:

— А гепатита у вас, больной, нет.