Катакомбы (Волны Черного моря - 4) - Катаев Валентин Петрович - Страница 78

Дверь задребезжала, в магазин быстро вошел господин в канотье, с портфелем под мышкой, отвел Колесничука в сторону, и они заговорили по-румынски.

- Буна зиуа, домнуле Колесничук.

- Буна зиуа, домнуле Флореску.

- Че май фачь?

- Мулцумеск.

- Авець де гынд сы акитаць датория?

Петр Васильевич с трудом верил своим ушам: Колесничук бодро лопотал по-румынски. Когда он успел научиться? Боже мой! Какие дела могут быть у Колесничука с этим явным жуликом, который время от времени сверкал фальшивыми брильянтами и хлопал рукой по портфелю? О, как низко пал Жорка Колесничук!

К сожалению, Петр Васильевич не знал румынского языка. Если бы он его знал, он понял бы, что господин в канотье - палач, а Колесничук - всего лишь его невинная жертва. В переводе на русский язык их разговор обозначал приблизительно следующее:

- Здравствуйте, господин Колесничук.

- Здравствуйте, господин Флореску.

- Как поживаете?

- Спасибо.

- Платить собираетесь?

- Господин Флореску, будьте великодушны! Вы меня разоряете.

- Это меня не интересует. Я хочу знать: будете ли вы платить? Сегодня понедельник, завтра вторник, послезавтра среда. Если в среду до закрытия биржи я не буду иметь от вас деньги, тогда я опротестую ваши векселя и буду описывать ваш магазин, вашу квартиру и все имущество.

- Господин Флореску!..

- Я сказал. До свидания.

Господин Флореску коротко приподнял канотье и, на этот раз даже не выпустив на прощанье из-под своих зловещих бровей брильянтовых пучков, хлопнул дверью. Колесничук безмолвно смотрел ему вслед мутными, неподвижными глазами. Пот струился по его воспаленному лицу.

- Вы видите, что делается, мсьё? - вдруг произнес он с блуждающей улыбкой. Он был так расстроен, что даже на миг потерял память - забыл, что перед ним стоит бывший Петька Бачей, а отнюдь не какой-то "мсьё". Впрочем, он сейчас же очнулся и ужасно смутился. - Ум за разум заходит, виноват... сказал он жалобно. - Господи боже мой, что же это делается? Грабеж среди бела дня!

Как ни был Колесничук в эту минуту противен Петру Васильевичу, все же он возбудил в его душе нечто похожее на жалость.

- Что случилось?

И Колесничук, забыв, что теперь они, в сущности, смертельные враги, рассказал Петру Васильевичу историю с векселями, умолчав, впрочем, о многих ее подробностях.

- Понимаешь, - говорил он, растирая обеими руками голову, - векселя бронзовые, а я обязан почему-то по ним платить. А не заплачу - пустят с молотка все мое имущество. Ты же юрист, Петя, может быть, ты что-нибудь тут понимаешь?

- Да тут, брат, и понимать нечего. Ты сделал на векселях передаточную надпись?

- Ну, сделал.

- Свою подпись поставил?

- Ну, поставил. Ведь, кажется, так полагается? Во всяком случае, Моченых сказал, что полагается.

- Он тебе правильно сказал. Полагается.

- Вот видишь!

- Ничего я еще пока не вижу. А кроме твоей подписи, ты что-нибудь еще на векселе писал?

- Ей-богу, больше ничего не писал! Святой истинный крест! - воскликнул Колесничук и даже побледнел от волнения. - Чтоб мне не сойти с этого места!

- Ну, так сам виноват. Тебе надо было прибавить к своей подписи слова: "Без оборота на меня".

- Без оборота на тебя... - бессмысленно пробормотал Колесничук, снова начиная покрываться багровыми пятнами.

- Да не на меня, а на тебя!

- Я ж и говорю - на тебя.

- Ну, братец, с тобой каши не сваришь! А еще коммерсант! Воображаю, как ты "коммерсуешь"! - ядовито сказал Петр Васильевич. - Ты должен был написать: "Без оборота на меня". Что это значит? Это значит, что надписатель, прибавивший к своей подписи "Без оборота на меня", освобождается от ответственности. А ты не написал. Значит, ты от ответственности не освобождаешься. И теперь тебе надо платить. Таков железный закон капитализма.

- Значит, я совершенно разорен, - прошептал Колесничук. - Они меня раздели... Я убит.

- А! - злорадно сказал Петр Васильевич, но тут же спохватился и, сделав печальное лицо, прибавил: - Ты когда-нибудь Чехова читал?

- Ну, читал. А что?

- Ничего. У Чехова есть прелестный рассказ, где один юрист говорит купцу: "Не надо быть бараном".

- Что ты имеешь в виду? - тонким, как бы простуженным голосом сказал Колесничук и заморгал ресницами.

- Вот это самое: не надо быть бараном... Ну, я пошел. Рад был тебя повидать.

Петр Васильевич небрежно подал Колесничуку два пальца, как и подобало, по железным законам капитализма, счастливому, преуспевающему юристу, представителю крупной фирмы, подавать руку мелкому купцу-банкроту.

- Бон шанс, как говорят французы, - сказал он. - Привет супруге.

- Какой супруге? - пробормотал совершенно обалделый Колесничук.

- Раисе Львовне. Надеюсь, она здорова?

- Я с ней разошелся, - хрипло сказал Колесничук. - Она там... - Он неопределенно махнул рукой. - Удрала вместе с большевиками... в Совдепию.

- А, понимаю... - заметил Петр Васильевич, уже не скрывая своего презрения. - На склоне лет оказалось, что вы не сошлись характерами. Это бывает. То-то я смотрю на тебя: отремонтировал усы, одеваешься по последней моде конца девятнадцатого века... Ты еще не женился на какой-нибудь румыночке с небольшим приданым? Нет?.. Сожалею. Впрочем, я с тобой заболтался. Мне еще надо туда-сюда... На прием к одесскому городскому голове господину Алексяну. Масса дел! Если ты меня захочешь видеть, прошу Лондонская гостиница, номер двадцать шесть. Спросишь юрисконсульта Бачей, там меня все знают! Пока!

И, фатовски помахав рукой, Петр Васильевич поскорее вышел из комиссионного магазина "Жоржъ", чувствуя в душе острую, почти физическую боль отвращения. Вместе с тем он испытывал также и радость оттого, что ему так ловко удалось навести разговор на Африкана Африкановича и узнать его "координаты", как любил в подобных случаях выражаться Дружинин.

Между тем Колесничук метался по магазину, как Герман из "Пиковой дамы". Но только вместо "три карты, три карты, три карты..." он все время с маниакальным упорством повторял:

- Без оборота на себя, без оборота на себя, без оборота на себя.

Это была агония комиссионного магазина "Жоржъ"...