Дорога в Сарантий - Кей Гай Гэвриел - Страница 89

Задатки повара.

Сам Струмос это сказал!

В ту ночь они так и не легли спать. В этой восхитительно теплой, освещенной огнем очага кухне была еда, достойная дворцов бога за солнцем, и вино, равное ей. Они закончили трапезу травяным чаем перед самым восходом солнца, что напомнило Криспину о чае, которым поил его Зотик перед началом путешествия. А это напомнило ему о Линон, а потом о доме, а это опять-таки навело на мысль о том, как далеко он от него ушел, оставшись в одиночестве среди чужих людей. Хотя Криспин чувствовал, что после этой ночи они уже не такие чужие. Он прихлебывал горячий чай и отдавался легкому головокружению от крайней усталости, позволяя ощущению расстояния, слов и движений медленно вплывать в его сознание откуда-то издалека.

Скортий уже сходил на конюшню, чтобы проведать своего лучшего коня. Теперь он вернулся назад, потирая руки после предрассветного холода в воздухе, и снова сел на скамью рядом с Криспином. Спокойный человек, проворный и скромный, несмотря на все его богатство и известность. Щедрая душа. Он прибежал в темноте, как безумный, чтобы предупредить их об опасности. Это кое о чем говорит.

Криспин посмотрел на Карулла через каменный стол. Назвать этого человека чужим теперь было бы неправдой. Помимо прочего, он уже достаточно хорошо знал трибуна и понимал, что тот старается скрыть плохое самочувствие. Раны не были опасными, как их заверил лекарь, но сейчас они должны сильно болеть, и от обеих у Карулла останутся новые шрамы. Сегодня ночью он потерял людей, которых знал давно. Может быть, он даже винит себя в этом; Криспин не был уверен.

Они не имели понятия, кто заплатил за это нападение. Солдат в увольнении можно было нанять в Городе довольно дешево. Нужно было только обладать некоторой решимостью, чтобы организовать похищение или даже убийство. Послали гонца от Карулла к оставшимся солдатам, тем, которые провожали домой архитектора и должны были ожидать их на постоялом дворе. Криспин подумал, что это станет для них грустным известием. Карулл, командир, потерял двух своих подчиненных, а солдаты потеряли товарищей. В этом вся разница.

Чиновник городского префекта был вежлив и официален с Криспином, когда явился вместе с факционарием. Они побеседовали наедине в большом зале, где вечером проходил пир. Этот человек глубоко не копал, и Криспин понял, что чиновник не хочет слишком много знать о попытке убийства. Повинуясь интуиции, Криспин ничего не сказал о мозаичнике, уволенном императором, и об аристократке, которая могла счесть себя этим униженной или поставленной в неловкое положение упоминанием об ожерелье. И то и другое произошло публично: этот человек узнал бы обо всем, если бы захотел.

Неужели кто-то может за это убить?

Император не позволил жене надеть ожерелье, когда его принесли.

Тут надо было распутывать и рассматривать множество нитей, но они не дадутся ему, пока мозг устал и затуманен вином и бессонной ночью.

Когда на востоке замаячил серый рассвет, они покинули кухню и пересекли двор, чтобы присоединиться к Синим в часовне на утренней молитве. Криспин обнаружил в себе искреннюю благодарность, почти набожность, пока пел молитвы. Благодарность за сохраненную жизнь, еще раз; за подаренный ему сегодня купол; за друга, которым был ему Карулл, и за возничего, который, возможно, станет другом; за то, что он пережил знакомство с двором, вопросы в палатах императрицы и мечи в темноте.

И наконец, – потому что мелкие подарки судьбы действительно много значили для него, – за вкус фаршированного креветками сига под соусом, похожий на сон наяву.

Скортий не стал возвращаться домой. Он пожелал им доброго дня у часовни, а потом ушел спать в комнату, закрепленную за ним в лагере. Солнце только поднималось. Небольшая компания Синих проводила Криспина и Карулл а до их постоялого двора, а вокруг начали звенеть колокола других церквей, призывая жителей Сарантия на более позднюю утреннюю молитву.

Облака исчезли, унеслись на юг; день обещал быть холодным и ясным. Город просыпался, пока они шли, собирался с силами для возобновления повседневной жизни после окончания праздника. На улицах валялся мусор, но немного: ночью уборщики потрудились. Криспин видел мужчин и женщин, идущих к часовням, подмастерьев, бегущих с поручениями. Шумно открывался продуктовый базар, лавки и палатки, предлагающие свои товары под колоннадами. Рабы и дети спешили мимо с водой и батонами хлеба. У стоек с едой уже стояли очереди, люди торопливо поглощали первую трапезу. Седобородый босоногий юродивый в покрытой пятнами и рваной желтой одежде шаркал к своему, вероятно, обычному месту, чтобы обличать тех, кто не пошел на молитву.

Они добрались до постоялого двора. Их провожатые повернули обратно в лагерь. Криспин и Карулл вошли внутрь. Общий зал был открыт, огонь в очаге горел, несколько человек ели. Двое мужчин прошли мимо двери и поднялись по лестнице, медленно шагая.

– Поговорим позже? – пробормотал Карулл.

– Конечно. С тобой все в порядке? – спросил Криспин.

Солдат устало что-то проворчал и отпер дверь своей комнаты.

Криспин кивнул головой, хотя тот уже закрыл за собой дверь. Он достал свой ключ и направился к собственной комнате дальше по коридору. Казалось, он удивительно долго туда добирался. Шум доносился с улицы внизу. Все еще звонили колокола. Все-таки это было утро. Он попытался вспомнить, когда в последний раз провел всю ночь без сна. Стал нащупывать замок. Для этого потребовалось сделать усилие и сосредоточиться, но ему удалось отпереть дверь. Ставни, к счастью, были закрыты и не пропускали утренний свет, хотя полосы солнечных лучей проникали в щели и пунктиром пронизывали темноту.

Он бросил ключ на маленький столик у двери и, пошатываясь, двинулся к ложу, уже наполовину во сне. Тут он понял – слишком поздно, чтобы прекратить движение, – что в комнате, на постели, кто-то лежит и смотрит на него. А затем, в полосах приглушенного света, он увидел, как взлетело обнаженное лезвие.

Несколько раньше, когда небо еще было затянуто тучами, один из ожидающих солдат подал подбитый мехом плащ императору Сарантия, и тот вышел в ветреную, холодную ночь из маленькой часовни и каменного туннеля, проложенного сквозь стены Императорского квартала.

Император, который еще помнил, хотя уже и с трудом, как пришел в Город зимой в одной короткой тунике и рваных, промокших сапогах по приказу дяди, с благодарностью принял тепло плаща. Идти обратно в Траверситовый дворец совсем недалеко, но у него личный иммунитет к усталости, а не к холоду.

«Я старею», – подумал он, уже не в первый раз. У него нет наследника. Не потому, что он не прикладывал усилий, или испытывал недостаток в медицинских консультациях, или не молил о помощи и бога, и полумир. «Хорошо было бы иметь сына», – подумал Петр, но он уже смирился с тем, что сына нет. Его дядя передал трон ему: по крайней мере, в семье есть некий прецедент. К несчастью, сыновья его сестры – полные ничтожества, и все четверо живут в Тракезии по его строгому распоряжению.

Они, разумеется, не подняли бы никакого бунта. Такие вещи требуют мужества и инициативы, а ни у одного из них их нет. Однако они могли бы стать марионетками в чьих-то руках, а видит бог, в Сарантии достаточно людей, стремящихся к власти. Он мог бы приказать убить их, но считал, что в этом нет необходимости.

Императора била дрожь, пока он шагал по саду. Это всего лишь холод и сырость. Он не боится, нисколько. Он испугался только один раз в своей взрослой жизни, насколько мог вспомнить: во время мятежа два года назад, в тот момент, когда узнал, что Синие и Зеленые объединились и выступили плечом к плечу на ипподроме и на горящих улицах. Это было слишком неожиданное развитие событий, далеко выходящие за рамки предсказуемого и рационального. Он был – и остался – человеком, который полагается на упорядоченное поведение и строит на нем свое существование и свое мышление. Нечто настолько маловероятное, как объединение факций друг с другом, делало его уязвимым, лишало опоры, словно корабль, который шторм сорвал с якоря.