Во имя истины и добродетели
(Сократ. Повесть-легенда) - Фомичев Николай Алексеевич - Страница 33

— Итак, граждане, за оправдание Сократа голосовало 221 человек, против — 280! А теперь, Сократ, надлежит тебе самому избрать себе кару. Выбирай же — смерть или изгнание!

И, поднявшись, сказал Сократ с добродушной улыбкой:

— Признаться, не думал я, афиняне, что перевес голосов будет так мал. Что же касается наказания, то смерть и изгнание для меня равносильны. Но я предпочел бы какое-нибудь третье…

И спросил главный судья:

— Какое? Говори!

И сказал Сократ, тая в губах лукавую усмешку:

— Что же мне выбрать? Что кстати человеку бедному и старому, кто нуждается к тому же в ваших назиданиях? Да вот что — поместите-ка меня в обиталище священных змей на Акрополе. Там я для вас буду безопасен и вы мне не станете докучать. И хорошо бы, если каждое утро вы приносили к моим дверям несколько штук медовых лепешек, которые вы столько веков благоговейно подносите Змею Эрехтею, сыну Афины Паллады. Ведь я, как мне кажется, сделал больше доброго и меньше злого, чем какая-то божественная скотина…

И ценящие шутку афиняне разразились хохотом и шумом одобрения.

Сократ же продолжал:

— Выходит, вы одобряете мой выбор? Ну, вот, видите: сами вы, оказывается, не способны даже придумать осужденному должное наказание! А раз так, то ваше жалованье, судьи, по праву принадлежит мне!..

Но, истолковав неверно эту шутку, бранью встретили ее разгневанные афиняне:

— A-а, так ты вздумал поносить наших судей!

— Вспомните, сограждане, ведь изменник Алкивиад и узурпатор Критий — ученики Сократа! Вот кого готовит нам из молодежи его хваленая мудрость!

— Пусть изопьет горькую чашу до дна!

— Смерть ему, а не изгнание!

И в ярости кинулась ближайшая толпа, чтобы побить Сократа, но, поднявшись с мест, стеной заслонили учителя друзья его, а стражники разогнали толпу. И, перекрикивая вопли афинян, возгласил главный судья:

— Выборные! Голосуйте за приговор! — И тем восстановил в народе мертвую тишину.

И, косясь на Сократа одни озлобленно, другие с сожалением, потянулись судьи к кучкам камешков, черные кидая влево, а белые вправо. И, посчитав в обеих — и на глаз было видно — не равновеликих кучках камешки, сообщил счетовод на ухо главному судье результат, и железный голос объявил:

— Итак, за изгнание — сто сорок один! За смертный приговор — триста шестьдесят! Последнее слово тебе, Сократ!

И, выступив вперед, сказал Сократ, потрясенный скорой расправой над ним:

— Я ухожу отсюда, приговоренный вами, афиняне, к смерти, а мои обвинители уходят, уличенные в злодействе и несправедливости. Вы думаете, что, умерщвляя людей, вы принудите других таких же, как я, отказаться от порицания нечестия вашей жизни? Заблуждаетесь! Такой способ самовыгораживания и не вполне надежен и не чист. А вот вам способ самый надежный и легкий: самим стараться быть как можно лучше, а рты другим не затыкать, потому что свобода говорить и спорить есть величайшее благо для людей! Но уже пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому не ведомо, кроме богов!..

И в молчании сограждан вытянул руки Сократ, и, надев на них железные оковы, повел его стражник в тюрьму…

Когда же вышел из суда Сократ, встретила его рыдающая Ксантиппа и, пробившись сквозь толпу зевак, громко возопила мужу:

— Ты осужден безвинно, Сокра-ат!

— А ты бы хотела, чтобы заслуженно? — ответил ей Сократ и попросил друзей проводить Ксантиппу домой.

…Но скорый суд не завершился скорой казнью, и суждено было Сократу тридцать дней еще прожить в тюрьме, ибо накануне дня судилища настал делосский праздник Аполлона, и отправились на остров Делос корабли со священным посольством и с хорами из лучших певцов и, по древнему обычаю, всем казням в Афинах давалась отсрочка в праздник — до возврата кораблей из Делоса домой. И, в просветлении духа, с невозмутимостью сносил Сократ холодный мрак своей темницы, радуясь что боги предоставили ему еще одну возможность беседовать с друзьями и размышлять.

И в один из последних дней отсрочки, на рассвете, со скрежетом железным отворилась дверь к Сократу в каменную одиночку, и, пробужденный ото сна, приподнялся с деревянного ложа Сократ и, увидев благообразное лицо Критона, спросил:

— Что это ты пришел в такое время, Критом? Или не так уж рано?

— Едва светает, — сказал Критон, садясь в ногах Сократа.

— Удивляюсь, как это тюремный страж впустил тебя.

— Он ко мне уже привык, к тому же я отчасти и ублаготворил его. Удивляюсь я тебе, Сократ, — с улыбкой продолжал Критон, — как сладко ты спишь, невзирая на беду, постигшую тебя. И прежде я часто дивился твоему счастливому характеру и тем более дивлюсь теперь…

— Но ведь было бы нелепо, Критон, в мои-то годы роптать на то, что приходится умирать.

— И другим, Сократ, случалось на старости лет попадать в такую же беду, однако же их старость нисколько не мешала им роптать на свою судьбу.

— Это правда… Но ты не сказал, зачем так рано пришел.

— Я пришел с тягостным известием, Сократ, тягостным и мрачным…

— Уж не прибыл ли с Делоса священный корабль?

— Он еще не прибыл, но его ждут не сегодня завтра. И тогда, Сократ, тебе необходимо будет кончить жизнь.

— В добрый час, Критон. Если так угодно богам, пусть так и будет.

— А почему бы тебе не бежать, Сократ? Ведь не так уж много требуют денег те, кто берется вызволить тебя отсюда. В твоем распоряжении все мое имущество. К тому же у нас с тобой немало друзей, готовых заплатить за тебя. Зря ты качаешь головой, Сократ. Разве это справедливо: предать самого себя, если есть возможность спастись. Кроме того, отказавшись от побега, ты предал бы и собственных сыновей: ты собрался их покинуть, между тем как мог бы их взрастить и воспитать. Подумай… впрочем, думать уже некогда. Решай, дружище!

И сказал Сократ:

— Милый Критон, твое усердие было бы очень ценно, если бы оно было еще и верно направлено. Давай-ка обсудим, следует ли мне бежать отсюда. Представь себе, что, как только мы собрались удирать, пришли вдруг Законы и Государство и, заступив нам дорогу, спросили: «Послушай-ка, Сократ, что это ты замыслил? Или, по-твоему, возможно государство, в котором судебные приговоры не имеют никакой силы?» Что мы на это ответим, Критон? Или, может быть, так оправдаемся: «Государство поступило с нами несправедливо»?

— Именно так, клянусь Зевсом, Сократ!

— А Законы бы ответили: «Скажи, порицаешь ли ты те из нас, Законов, которые имеют отношение к браку? Ведь на основе их произвели тебя отец и мать». Нет, не порицаю, ответил бы я на это. «А те, которые относятся к воспитанию ребенка и его образованию? Ведь ты сам был воспитан согласно им! И разве не хорошо распорядились те из нас, Законов, в чьем ведении это находится?» Хорошо, сказал бы я. «Так неужто ты настолько мудр, что уже не замечаешь, что отечество дороже и матери и отца, что оно и более почтенно и более свято? И если оно к чему приговорит, то долг повелевает нам терпеть невозмутимо, будут ли то побои или оковы, пошлет ли оно на войну, на раны и смерть. Все это нужно выполнить, ибо в этом заключается высшая справедливость!» Правду ли говорят Законы или нет, Критон?..

— Кажется, правду…

— А дальше они сказали бы вот что: «У нас, Сократ, есть много доказательств того, что тебе нравились и мы, и наше государство. Ты почти не выезжал из нашего города, разве что на войну. Ты никогда не путешествовал подолгу, как другие люди, и не нападала на тебя охота увидеть другие города с другими законами. С тебя было довольно нас и нашего города — вот как ты любил пас… Наконец, если бы захотел, ты еще на суде мог бы попросить себе изгнание и сделал бы тогда с согласия Государства то самое, что замыслил теперь без его согласия. Но в то время ты напускал на себя благородство, и как будто бы не смущался мыслью о смерти, и твердил, будто предпочитаешь смерть изгнанию. А теперь тех своих слов не стыдишься, нас, Законы, отвергаешь и пытаешься бежать, как раб!» Не согласимся ли мы с этим Критон?