Во имя истины и добродетели
(Сократ. Повесть-легенда) - Фомичев Николай Алексеевич - Страница 27

Сын же Анита, покоренный речами Сократа и неприхотливостью жизни его самого и учеников его, скинул с себя дорогой, топазового цвета хитон, расшитый золотыми цветами лотоса и, опростившись, ходил теперь за Сократом в домотканом хитоне, босой и вместо трости эбенового дерева с обыкновенной сучковатой палкой в руке.

И, слушая Сократа, молодой Анит наведывался к софистам, беря у них уроки диалектики и красноречия. И открылись глаза ему на неправедную жизнь отца своего, Анита, и стал он изводить того укорами властолюбивому нечестию его и лицемерию.

Анит же старший, встревожившись за сына, представил дело так, что на него дурно влияют софисты и еще — Сократ, которого он с давних пор уподоблял софистам, не делая разницы между ниспровергающей все и вся софистикой и стройным, познающим истину учением Сократа.

И, желая убедиться самому, насколько пагубны для молодых сердец беседы и споры софистов, отправился Анит-отец послушать их на месте и наткнулся на Сократа и его учеников, сидевших в полуденный зной в тени базарного портика; и были здесь все старые друзья Сократа, а из новых — Аполлодор, Платон и младший Анит. И шла у них беседа о добродетели, ибо, будучи наслышан о Сократе, приехал из Пелопоннеса страждущий познаний молодой лаконец[157] с суровым обветренным лицом бывалого воина и спросил, поклонившись Сократу:

— Можешь ли научить меня добродетели, мудрец?

И Сократ, с улыбкой взглянув на него, ответил:

— Разве добродетели можно научиться?

— Как же иначе? — удивился лаконец.

— Что касается меня, чужеземец, то я вообще не знаю, что такое добродетель. А если я не знаю, то как я могу научить?

И спросил лаконец:

— Так мне и сказать у себя дома?

— И не только это скажи, но и о том, что я, кажется, нигде не встречал человека, который бы знал это.

— Но почему же нельзя научиться добродетели, Сократ?

Тут-то и приблизился к беседующим демагог Анит, увидав которого, сказал Сократ:

— Вот как кстати ты пришел, Анит. Не хочешь ли поучаствовать в нашей беседе? Ведь как-никак ты сын самого Антемиона, человека мудрого и богатого, разбогатевшего не случайно и не как счастливец, получивший Поликратовы сокровища[158], но благодаря собственной мудрости и усердию. И сына воспитал он достойно, как считает большинство афинян, выбирающих тебя на самые высокие должности. С такими-то, как ты, и надо исследовать истину. Усадите-ка его поудобнее, друзья мои.

И, усевшись на ступеньке портика, спросил Анит, делая вид, что не уловил насмешки в славословии Сократа:

— О чем же беседа?

И Сократ спросил:

— Скажи, Анит, если мы хотим сына твоего Анита сделать искусным врачом, к каким учителям мы его пошлем? Не к врачам ли?

— Только к врачам, — сказал Анит.

— А если захотим сделать из него хорошего кожевника?

— К кожевникам, конечно.

— А к кому пошлем его, если он желает научиться добродетели? Не к тем ли, кто провозгласил себя учителями добродетели?

— Кого ты имеешь в виду? — насторожился Анит.

— Ты и сам понимаешь, что я имею в виду софистов, — сказал Сократ, — ибо именно софисты всем твердили, что они — учителя добродетели.

И сказал Анит с негодованием:

— О боги! Разве ты не знаешь, что софисты — очевидная гибель и порча для всех умов?!

— Что ты говоришь, Анит? — И Сократ лукаво усмехнулся. — Тогда они просто безумцы, а не мудрецы.

— Вовсе они не безумны, — начал сердиться Анит, косясь на сына, пристально внимающего спору. — Скорее уж безумны юноши, платящие деньги софистам, еще безумнее родители, вверяющие своих сыновей этим обманщикам, а того безумнее граждане, позволяющие им въезжать в наши города!

— Уж не обидел ли тебя, Анит, кто-нибудь из софистов, что ты так зол на них? — спросил Сократ.

— С чего бы мне злиться на них? Слава богам, ни с одним из них я даже не знаком.

— Ну, хорошо, — согласился Сократ, — тогда сам назови нам тех, у кого вот этот молодой лаконец может сподобиться добродетели.

И Анит сказал:

— Да любой достойный афинянин поможет стать ему лучше.

— Скажи-ка, Анит, а что, эти достойные афиняне сами собой стали такими, ни от кого не учась?

— Почему же? Они обучались у тех достойных граждан, кто жил раньше их. Или, по-твоему, мало рождалось в нашем городе доблестных мужей?

— А были ли они, эти доблестные мужи, и хорошими учителями добродетели, вот что хотелось бы знать. Согласен ли ты, к примеру, что Фемистокл был доблестный человек?

— Еще бы!

— Значит ли это, что, если кто и был хорошим учителем добродетели, так это он?

— Думаю, что так!

— Тогда вспомни: его сын, Клеофан, был отличнейшим наездником. Он умел и прямо стоять на лошади, и на полном скаку, стоя бросать с нее дротики, и вытворял еще немало чудес; и все это преподал ему отец. Ты, верно, слышал об этом от стариков?

— Слышал.

— Так что сказать, будто сын Фемистокла был бездарен по природе, нельзя?

— Как видно, нельзя.

— Но слышал ли ты, что Клеофан был добродетелен в том же, в чем его отец, в государственной мудрости?

— Совсем напротив…

— Вот, видишь… Так что же, Фемистокл нарочно не захотел приобщить своего сына к мудрости, которой сам был славен?

— Как видно, не захотел! — уцепился Анит за Сократово предположение.

И Сократ сказал:

— Вот тебе и великий учитель добродетели! А ведь ты, Анит, признал его одним из лучших среди наших предков…

И не зная, что сказать, молчал Анит краснея. И, поглядывая на отца, усмехался младший Анит.

И тогда сказал Платон, шевельнув могучими плечами:

— Хотел бы и я привести пример, Сократ. Ты ведь знаешь, Анит, что Перикл, человек и вовсе выдающейся мудрости, воспитал двух сыновей от первой жены, Парала и Ксантиппа?

— И что же? — нехотя откликнулся Анит.

— Так неужели он не хотел их сделать мудрыми? А что из этого получилось? Оба они были известны больше своей глупостью, чем добродетелями.

— А может быть, Периклу недосуг было заняться сыновьями? — сердито вопросил Анит.

Ответил же ему Сократ:

— Но ведь он был первым гражданином в пашем государстве! Уж он-то мог бы позаботиться найти учителей, кто сделал бы его сыновей доблестными. Вот и получается, Анит, что, видно, добродетели обучить нельзя…

И рассмеялись поражению Анита все свидетели, а сын его с таким презрением кольнул отца глазами, что в гневе вскочил демагог и оказал, грозя Сократу толстым пальцем:

— Что-то больно легко ты порочишь государственных мужей, Сократ! Я бы посоветовал тебе поостеречься делать это впредь! А тебе торчать здесь нечего! — оборотился он к Аниту-младшему, но, встретив насмешливый взгляд его, стукнул в гневе посохом и ушел.

Сократ же сказал с сожалением:

— Мне кажется, Анит не на шутку рассердился…

И, зло блеснув глазами в сторону отца, сказал его сын:

— В рассказе Эзопа говорится, что если тронуть свинью, она начинает визжать. У свиньи ведь нет ни шерсти, ни молока, нет ничего, кроме мяса. И как только ее тронешь, она визжит, думая, что ее хотят извести для мяса. Так же и люди, подобные отцу, вечно исполнены подозрений и правды страшатся пуще огня. А больше всего, учитель, зол отец из-за меня…

— Чем же мы досадили твоему отцу? — спросил Сократ.

— Тем, что я теперь сторонюсь его.

И Платон, рассмеявшись, сказал:

— В таком случае, прибавим на счет Сократа еще одно доброе дело.

— Но давай закончим спор, — оказал лаконец. — Откуда же берутся хорошие люди, если добродетели, как говорит Сократ, научиться нельзя?

И, подумав, сказал Сократ:

— Хорошим, мне кажется, становится тот, кого от рождения делает таким семья, мать и отец, а также и те кто познает себя, чтобы сделаться лучше…

И лаконец сказал:

— Прежде я думал, что знаю что-то о добродетели. Теперь же и в этом сомневаюсь…