Разыскания истины - Мальбранш Николай - Страница 50

III. Правда, если будут настаивать и требовать от меня, чтобы я объяснил, что же такое боль, удовольствие, цвет и т. п., то я не смогу сделать этого, как следует, словами, но отсюда еще не следует, чтобы при виде цвета или при ожоге я не знал бы, по крайней мере, что я действительно чувствую.

Причина же, почему все ощущения вообще не могут быть хорошо выражены словами, как все остальное, та, что вполне зависит от воли людей обозначить идеи вещей какими им угодно именами: они могут назвать небо Ураном, Шамаим и т. д., подобно грекам и евреям; но они не в состоянии связать произвольно свои ощущения со словами, ни даже с чем бы то ни было. Они не увидят цвета, когда им говорят о нем, если не откроют глаз; они не ощутят вкуса, если не произойдет некоторого изменения в положении фибр их языка и мозга. Словом, все ощущения вообще не зависят от воли людей, и лишь Тот, Кто создал людей, поддерживает в них это взаимное соответствие между модификациями их души и модификациями их тела. Поэтому если бы кто-нибудь захотел, чтобы я дал ему представление о тепле или цвете, то я не мог бы сделать этого при помощи слов, мне нужно было бы сообщить его органам чувств те движения, которые по природе связаны с этими ощущениями;

мне пришлось бы, например, подвести его к огню или показать ему картины.

Вот почему слепым невозможно дать ни малейшего представления о том, что мы понимаем под красным, зеленым, желтым и т. п. Ибо, когда у слушающего нет тех же идей, как у говорящего, они не поймут друг друга; цвета же не имеют связи со звуками слов или с движением ушного нерва, а связаны с движением зрительного нерва, и, очевидно, нельзя слепых заставить представить их, потому что их зрительный нерв не может быть приведен в колебание окрашенными предметами.

109

IV. Итак, мы имеем некоторое представление о своих ощущениях. Посмотрим теперь, отчего происходит то, что мы стараемся их познать и даже думаем, что они совершенно для нас не познаваемы. Причина этого, без сомнения, следующая.

После грехопадения душа по своей наклонности стала как бы плотской. Ее пристрастие к чувственным вещам непрестанно ослабляет присущую ей связь или отношение ее к вещам умопостигаемым. Только с неудовольствием постигает она вещи, недоступные чувствам, и немедленно утомляется рассмотрением их. Она употребляет все свои усилия, чтобы вызывать в своем мозгу какие-нибудь образы, представляющие их, и с детства настолько привыкла к такого рода мышлению, что ей кажется даже невозможным познание о том, чего она не может вообразить. Между тем существует много вещей, которые не будучи материальными, не могут быть представлены разуму в образах, какова, например, наша душа со всеми своими модификациями. Наша же душа, желая представить себе свою природу и свои собственные ощущения, старается составить себе вещественный образ их; она ищет себя во всех телесных существах;

принимает себя то за одно, то за другое; то за воздух, то за огонь или за гармонию частей своего тела; и при таком желании найти себя среди тел и представить себе свои собственные модификации, т. е. свои ощущения, как модификации тел, неудивительно, что она заблуждается и вполне забывает о самой себе.'

Стремлению души представить себе в вещественных образах свои ощущения очень способствует еще и то, что она думает, будто они находятся в телах и даже суть модификации последних, следовательно, нечто телесное и могущее быть представленным. Она полагает, что природа ее ощущений заключается не в чем ином, как в движении, причиняющем их, или в какой-нибудь другой модификации какого-нибудь тела; однако это сильно различается от того, что она чувствует, в чем нет ничего вещественного и что не может быть представлено в вещественных образах, и это-то приводит ее в недоумение и заставляет думать, что она не знает своих собственных ощущений.

Что же касается тех людей, которые не делают тщетных попыток представить себе душу и модификации ее в вещественных образах и, однако, не перестают требовать, чтобы им объяснили ощущения, то им следует заметить, что ни душа, ни модификации ее не познаются посредством идей, — я беру слово «идея» в его настоящем смысле, так, как я определяю его и разъясняю в третьей книге, — но они познаются только внутренним чувством; следовательно, они, желая, чтобы им объяснили душу и ее ощущения посредством каких-нибудь идей, желают того, чего не может дать им никто из людей, потому что люди не могут научить нас, сообщая нам идеи вещей; они только могут заставить нас мыслить о тех идеях, которые мы имеем от природы.

' Вторая часть, глава седьмая. См. также Пояснения к этой же главе.

110

Второе наше заблуждение относительно ощущений состоит в том, что мы приписываем их предметам. Оно было выяснено в главах XI и XII.

V. Третье заблуждение в том, что мы думаем, будто у всех ощущения от одних и тех же предметов одинаковы. Мы думаем, например, что всем небо кажется голубым, луга — зелеными и все видимые предметы представляются такими же, какими мы видим их;

то же можно сказать и о всех остальных свойствах, воспринимаемых другими чувствами. Многих даже, может быть, удивит, что я подвергаю сомнению вещи, которые они считают несомненными. Однако я смею утверждать, что они не имеют никакого основания для своего мнения, и, хотя не могу доказать им математически, что они ошибаются, все же могу доказать им, что если они и не ошибаются, то это — величайшая случайность. У меня есть даже довольно веские доводы, чтобы утверждать, что они действительно находятся в заблуждении.

Для доказательства истинности утверждаемого мною следует припомнить лишь уже раньше мною доказанное, а именно: что существует большая разница между ощущениями и причинами их. Ибо из этого, вообще говоря, можно сделать следующий вывод:

весьма возможно, что одинаковые движения внутренних фибр зрительного нерва не вызовут у различных лиц одних и тех же ощущений, т. е. эти лица не будут видеть одни и те же цвета, и весьма возможно, что то движение, которое у одного человека вызвало ощущение голубого цвета, у другого вызовет ощущение зеленого, у третьего — серого или даже совсем особое ощущение, которого ни у кого еще не было.

Несомненно, что это возможно, и нет никакого довода в пользу обратного предположения. Однако мы согласны, что наше допущение невероятно. Гораздо правильнее думать, что Бог действует всегда одинаковым образом там, где находит установленное им соединение души и тела, правильнее думать, что Он с одинаковыми движениями внутренних мозговых фибр у различных лиц связал те же идеи и те же ощущения.

Итак, пусть верно, что одни и те же движения фибр, кончающихся в мозгу, сопровождаются у всех людей одними и теми же ощущениями; но если случится, что одни и те же предметы не произведут в мозгу людей одинаковых движений, то они, следовательно, не вызовут одинаковых ощущений в их душе. Мне же теперь кажется несомненным, что раз органы чувств неодинаково устроены у всех людей, то они и не могут получать одни и те же впечатления от одних и тех же предметов.

Тумаки, например, которыми угощают друг друга для потехи носильщики, способны изувечить людей слабого сложения. Один и тот же удар производит весьма различные движения, а следовательно, вызывает весьма различные ощущения у человека сильного сложения и у ребенка или у женщины слабого сложения. Итак, раз

ill

не найдется двух человек в мире, относительно которых можно было бы утверждать, что органы чувств у них совершенно одинаковы, то нельзя утверждать, чтобы нашлись два человека, которые от одних и тех же предметов получали бы совершенно одинаковые ощущения.

В этом же коренится все то поразительное разнообразие, которое мы видим в наклонностях людей. Одни очень любят музыку, другие к ней равнодушны; и даже между теми, которые любят музыку, одни любят один род ее, другие — другой, сообразно почти бесконечному разнообразию фибр слухового нерва, разнообразию в количестве крови и жизненных духов. Какая разница, например, между музыкой французской, итальянской, музыкой китайцев и других народов, а следовательно, как различен вкус у разных народов к различным родам музыки? Случается даже, что одни и те же концерты в разное время производят весьма различное впечатление; ибо когда воображение возбуждено от множества двигающихся жизненных духов, тогда гораздо приятнее слушать музыку шумную, в которой много диссонансов, чем музыку более тихую и более согласную с 'правилами и математическою точностью. Опыт это доказывает, и нетрудно указать причину этого.