Разыскания истины - Мальбранш Николай - Страница 36

ГЛАВА V

I. Два объяснения порчи наших чувств грехом. — II. О том, что не наши чувства, а наша свобода есть действительная причина наших заблуждений. — III. Правило, как не впадать в заблуждения, пользуясь своими чувствами.

Если внимательно рассмотреть чувства и страсти человеческие, то мы увидим, что они так соответствуют цели, ради которой нам даны, что трудно будет стать на точку зрения тех, кто говорит, что они совершенно извращены первородным грехом. Но, чтобы знать, имеем ли мы основание не соглашаться с их мнением, необходимо уяснить себе, каково было состояние способностей и страстей нашего праотца во время его первоначальной праведности и какие изменения и расстройства возникли в них после грехопадения. Это можно понимать двояко; вот первое объяснение.

I. Кажется, это общее убеждение, что должный порядок вещей требует, чтобы душа чувствовала тем большее удовольствие, чем выше благо, которым она обладает. Удовольствие — это природный инстинкт, или, выражаясь яснее, это стремление, вложенное самим Богом, которое влечет нас к благу и которое должно быть тем сильнее, чем выше это благо. Согласно этому воззрению, кажется,

5 Разыскания истины

66

нельзя бы сомневаться в том, что нашему праотцу, когда он вышел из рук Божиих и до грехопадения, самые прочные блага не доставляли большого удовольствия. Если Господь создал его для того, чтобы он любил Его; если Господь был его истинным благом, то, можно сказать, что Господь устроил дело так, чтобы нравиться ему, чувством удовольствия побуждал его любить Себя, и в выполнении долга Он дал ему внутреннее удовлетворение, перевешивающее самые сильные удовольствия чувств; это удовлетворение после грехопадения не испытывалось людьми без особой благодати.

Но так как праотец имел тело, которое по воле Божией должен был сохранять и смотреть на него, как на часть самого себя, то Бог дал ему возможность ощущать посредством чувств удовольствия, подобные тем, какие мы испытываем, пользуясь вещами, способствующими поддержанию жизни.

Мы не смеем решать, мог ли первый человек до своего падения удержаться от всяких чувствований, приятных или неприятных, в ту минуту, когда чувственные предметы, возбуждали главную часть его мозга. Быть может, он обладал такою властью над собою в силу своей покорности Богу, но обратное предположение покажется более вероятным. Ибо, хотя Адам и мог бы остановить эмоции жизненных духов и крови и колебания, возбуждаемые в его мозгу предметами, так как в силу порядка вещей его тело должно было быть подчинено его духу; однако, возможно, что в то время, как он задержал чувствования, вызванные предметами, он никак не мог остановить движений, которые они произвели в той части его тела, с которой душа его непосредственно соединена. Ибо связь души с телом состоит главным образом во взаимном соответствии чувств с движениями органов; и если бы Адам мог ничего не чувствовать, когда главная часть его тела воспринимала какое-нибудь впечатление от окружающих его тел, то эта связь души с телом была бы не природною, а произвольною. Я, однако, не высказываюсь ни за, ни против этих двух воззрений.

Итак, первый человек находил удовольствие как в том, что совершенствовало его тело, так и в том, что совершенствовало его душу; и так как он был совершенным, то удовольствие души ощущалось им гораздо сильнее, чем удовольствие тела. Стало быть, ему неизмеримо легче было сохранить свою праведность, чем нам без благодати Иисуса Христа, так как без нее мы не находим более удовольствия в выполнении нашего долга. Тем не менее, к злополучию своему, он позволил соблазнить себя и утратил свою праведность вследствие своего непослушания.' Следовательно, главная перемена, которая произошла с ним и которая извратила его чувства и страсти, — та, что, справедливо наказывая его, Господь удалился от него и не пожелал более быть его благом, или, вернее. Он лишил его возможности чувствовать то удовольствие, которое показывало

' Св. Григорий; толк. 39 на Евангелие.

67

ему, что Господь составлял его благо; так что у него остались одни чувственные удовольствия, относящиеся лишь к благам телесным; а раз их более не перевешивали те, которые раньше влекли человека к действительному благу, то тесное единение человека с Богом необычайно ослабело, зато значительно усилилась его связь со своим телом. Чувственное удовольствие, став хозяином, извратило сердце человека, привязав его ко всем чувственным предметам, а испорченность его сердца затемнила разум его, отвращая от света, просвещающего его, и заставляя его судить обо всех вещах лишь по тому отношению, какое они могут иметь к телу.

Но, в сущности, нельзя сказать, чтобы произошла большая перемена в самих чувствах; ведь если бы на весах находились две тяжести в равновесии и я снял одну из них, то другая перетянула бы на свою сторону, причем никакой перемены в ее первоначальном весе не произошло бы, потому что она останется все тем же; точно так же после грехопадения чувственные удовольствия приблизили душу к телесным благам за неимением тех внутренних высших радостей, которые до грехопадения служили противовесом нашей наклонности к телесным благам; приблизили без значительной перемены в наших чувствах, вопреки обычному пониманию.

Второе объяснение последствий греха более разумно, чем только что приведенное. Оно значительно разнится от первого, потому что принцип его иной. Однако оба объяснения совершенно совпадают в том, что касается чувств.

Состоя из духа и тела, мы стремимся к двоякого рода благам:

духовным и телесным. Двумя способами можем мы также познать, что какая-нибудь вещь для нас хороша или дурна; мы можем узнать это посредством одного духа или посредством духа и тела; мы можем познать свое благо познанием ясным и очевидным, и мы можем также познать его смутным чувством. Я познаю разумом, что справедливость достойна любви; по вкусу я узнаю, что такой-то плод хорош. Красота справедливости не чувствуется; вкус плода не познается. Блага телесные не заслуживают, чтобы дух, который Бог создал лишь для Себя, занимался ими. Следовательно, дух должен познавать эти блага, не подвергая их рассмотрению, а посредством краткого и неоспоримого свидетельства чувств. Камни не могут служить пищей, в этом убеждает опыт, и вкус заставит в этом согласиться всех людей.

Итак, удовольствие и страдание суть естественные и неоспоримые признаки добра и зла; я признаю это, но только для тех вещей, которые сами по себе не могут быть ни добрыми, ни дурными, а потому не могут быть признаны ясным и очевидным познанием за таковые; только для тех вещей, которые, стоя ниже духа, не могут ни вознаградить, ни покарать его, словом, для тех, которые не заслуживают даже, чтобы дух занялся ими, и которыми, согласно воле Божией, и не должно заниматься, почему Господь вложил в нас стремление к ним лишь в виде инстинкта, т. е. чувств приятных или неприятных.

68

Но что касается Бога, который один есть истинное благо духа, который один выше его, один может вознаградить его тысячей различных способов, который один достоин его понимания и который не боится, чтобы те, кто познают Его, нашли его недостойным любви, — Он не удовлетворяется слепою любовью, любовью инстинкта, он требует любви сознательной.

Если бы дух видел в телах только то, что в них действительно есть, а не полагал бы того, чего в них нет, то ему стоило бы большого труда любить их и пользоваться ими. Таким образом, тела должны необходимо, чтобы вызывать чувства, казаться приятными, чего на самом деле нет. Не то по отношению к Богу; достаточно видеть Его таким, каков Он есть, чтобы стремиться любить Его;

для Него нет необходимости пользоваться инстинктом удовольствия, как своего рода приманкой, чтобы привлечь любовь, не заслуживая ее.

Но если это так, то должно сказать, что Адам стремился возлюбить Бога и дела должные не в силу предварительных удовольствий,1 ибо для него достаточно было познания Бога, как своего блага и радости, испытываемой непрестанно при единении с Богом, как необходимого следствия своего блаженства, чтобы привязать его к своему долгу и заставить его действовать более достойным образом, чем если бы его предопределяло к тому предварительное удовольствие. Так что в этом смысле он был вполне свободен, и, быть может, в этом состоянии изображает нам его Священное Писание в словах: «...изначала создал Бог человека и, преподав ему заповеди свои, предоставил его самому себе»,2 т. е. не побуждая его каким-нибудь предварительным удовольствием, но привлекая его к Себе лишь путем полного раскрытия его блага и его долга. Но опыт показал, к позору свободной воли и к славе одного Бога, на какое непостоянство был способен Адам в столь праведном и блаженном состоянии, в каком пребывал он до своего греха.